– Алексей Михайлович.
– Знаю.
Самовар закипал. Боба достал две чашки – старые, с тонкими стенками, тёмно‑синие с золотым ободком. Заварил чай в маленьком чайнике из такого же набора.
– Чашки от моей матери, – сказал он. – Дореволюционные. Кузнецовский фарфор.
– Красивые.
– Красивые.
Он разлил чай. Положил мне печенье на блюдце.
– Алексей. Мне про вас сообщили несколько недель назад. Зимин попросил с вами поговорить, когда вы окажетесь в Ленинграде. Я согласился.
– Что значит – согласились?
– Это значит, что я знаю Зимина и иногда оказываю ему услуги. Не часто. Когда он просит, и когда я могу.
– Кто такой Зимин?
– Человек.
– Это я знаю.
– Тогда – человек, который работает, как я работал когда‑то. Только умнее. И – в системе, в которой я не был.
Я смотрел на него.
– Вы работали в системе?
– Я работал в Публичной библиотеке. Старшим научным сотрудником, отдел редкой книги. Уволили в шестьдесят восьмом – за подпись под одним письмом. Не диссидентским, поверьте, – за коллегу, которого тоже увольняли несправедливо. Это тогда было поводом. С тех пор – букинист, в этой Лавке. Она моё всё.
– А с Зиминым?
– С Зиминым познакомился в семидесятых, через одну общую знакомую. Сначала – он купил у меня книгу. Потом – расспросил о ней по существу. Потом – мы поговорили подольше. С тех пор я ему помогаю иногда. По его делам. Потому что я ему верю.
– Чем верите?
Боба подумал.
– Он не врёт. Это редко в его системе. И – он работает не за деньги и не за карьеру. Он работает за что‑то своё, что я не понимаю до конца, но чувствую, что оно – правильное.
Я молчал. Пил чай.
– Алексей.
– Да?
– Зимин не сказал мне всего о вас. Сказал только: «Будет в Ленинграде в декабре, опер из Краснозаводска, помоги ему по нашему делу». Что у него ваше «наше дело» – я не знаю в подробностях. Мне это не надо.
– А что вам надо?
– Мне надо убедиться, что вы – тот, кому стоит говорить то, что я скажу. Я теперь убедился. Вы слушаете внимательно. Вы не торопитесь. Вы не ждёте, чтобы я выложил всё сразу. Это хорошо.
– Спасибо.
– Не за что. Это – простое наблюдение.
Он отпил чай.
– Теперь – к делу. Виктор Григорьевич сказал мне утром в коридоре, между делом, – у вас серия краж в музеях. Без следов взлома. Из второстепенных фондов. Тонкая работа. Я об этом уже слышал – в среде давно говорят. Но Виктор Григорьевич только сегодня официально подтвердил.
– И?
– И я знаю, что это не вор.
– Я тоже к этому пришёл вчера.
– Молодец. – Он улыбнулся уголком рта. – Это посредник. И – заказчик, и – сеть мелких людей в музеях.
– Кто заказчик?
– Не знаю точно. Догадываюсь.
– Догадка?
Боба помолчал.
– В Ленинграде есть круг – небольшой, но плотный. Несколько научных сотрудников, преподаватели, писатели. Они занимаются самиздатом – переводят, размножают, распространяют. Часть из них – поддерживает связь с Западом. Через Москву, через еврейских отъезжантов, через дипломатов. Это всё известно конторе, кстати – за всеми смотрят.
– И?
– У этого круга – есть постоянная нужда в литературе. Запрещённой, антисоветской, западной по тематике. Достать такую – стоит дорого. Деньгами не получится – у них нет валюты. Зато есть другой ресурс – то, что хранится в наших музеях и библиотеках. Иконы, автографы, редкие издания. Эти вещи можно достать – если у тебя в этих учреждениях есть свои люди. Можно вывезти на Запад – через тех же дипломатов, через посольские каналы. И – обменять там на литературу, которая тебе нужна.
Я смотрел на него.
– Это – гипотеза?
– Это больше, чем гипотеза. Я знаю одного человека, который участвует в этом обмене как – назовём это – связной. Он не делает физическую работу, не ходит в музеи. Он – собирает заказы из круга и передаёт их посреднику, который и организует кражи. Я этого человека не назову вам по имени. Я назову ему – что вы ищете. Если он захочет встретиться – встретится.
– Как мне узнать?
– Через меня. Приходите ко мне в среду – это будет двадцать шестое декабря, перед Новым годом. Если до того времени я смогу с ним поговорить – скажу вам.
Я кивнул.
– Боба.
– Да?
– Зачем вы это делаете?
Он молчал секунд десять.
– Потому что то, что они делают – продают наше культурное достояние, чтобы получить чужие книги, – мне противно. Я понимаю их мотив. Я сам читал самиздат, в шестидесятых. Но – не таким способом. Не распродавать прошлое за настоящее. Это не мой путь.
– А Зимин знает об этом круге?
– Зимин знает. Конкретные имена – возможно, нет. Структуру – да, давно знает. Но конторские его коллеги работают по другой линии – они смотрят за самиздатом с точки зрения политической. Им не интересны иконы. Им интересны имена и связи. А кражи – это уголовщина, не их вотчина.
– И Савицкий – это уголовщина.
– Именно. Поэтому мы – Зимин и я – хотим, чтобы дело пошло по уголовной линии, через Виктора Григорьевича. Это будет тише и эффективнее, чем по политической. Политическая – это аресты, шум, и – никаких посредников не возьмут, посадят писателей за самиздат, а посредники продолжат работать.
– А по уголовной?
– По уголовной – ловят посредника. Тихо. Без шума. Через него – заказчика. И – круг, который заказывал, остаётся, но – без канала. Они вынуждены искать другой канал. А мы – наблюдаем.
– Кто это «мы»?
Боба усмехнулся.
– Я и Зимин.
– Не Управление?
– Управление в курсе общего, но не в курсе всех деталей. Виктор Григорьевич – узнает то, что нужно для дела. Не больше.
Я молчал. Смотрел в чашку.
– Боба.
– Да?
– Это сложная игра.
– Это наш мир.
– Я не уверен, что хочу быть в ней.
– Алексей, – сказал он мягко. – Вы уже в ней. Вырезка, которую вам прислали, – ваш входной билет. Зимин не присылает таких людям, которых не считает своими. С этого момента вы – играете. Вопрос только в том, играете ли вы хорошо или плохо.
Я смотрел на него.
– Я постараюсь играть хорошо.
– Я знаю, что постараетесь. Иначе бы я с вами не разговаривал.
Мы сидели до семи. Боба рассказывал о круге – общими штрихами. Кто там есть, как структурировано, кто в Москве. Не назвал имён – даже общих. Описал атмосферу, дух, устройство.
Я слушал. Запоминал. Не записывал – Боба коротко покачал головой, когда я полез за блокнотом. Я понял – без записей. Здесь – устно.
– И ещё одно, Алексей.
– Что?
– Когда будете работать с Виктором Григорьевичем – не говорите ему всего, что я вам сказал. Скажите общее: «есть гипотеза, что кражи связаны с самиздат‑кругом». Этого достаточно. Подробности – между нами. Для его работы – не нужно. Для вашей – пригодится.
– Понимаю.
– И – будьте осторожны. Круг – не дураки. Если они почувствуют, что их тянут, – они закроются. Или – нанесут удар. У них есть такая возможность, поверьте.
– Какую возможность?
– Связи. Не только в академических кругах. В административных тоже. Один из них – заместитель ректора университета, например. Другой – главный редактор крупного журнала. Они могут убрать вас с дела одним телефонным звонком. Не убить – нет, это не их стиль. Просто – отозвать командировку, передать Лапшину или Степанову, сменить юрисдикцию.
Я подумал. Это было ново.
– Хорошо. Учту.
– Учитывайте.
Он встал.
– Идите. На сегодня – всё. В среду – приходите снова, в это же время. К шести.
– Приду.
Я надел пальто. Боба проводил меня до двери Лавки, отпер, выпустил, снова запер.
На улице было темно и сыро. Дождь продолжался – мелкий, противный. Я постоял у двери Лавки секунду, поднял воротник, пошёл к Невскому.
В гостинице я был к восьми. Поужинал. Поднялся в номер. Зорин был у себя – читал газету.
– Поздно вы.
– Совещание затянулось.
– Бывает.
Я разделся, сел на кровать. Хотел писать в тетрадь – но Боба сказал «без записей». Я обещал. Сидел просто, перебирал в памяти разговор.
