Я слушал. Иногда отвечал коротко.
К девяти стало понятно, что засиделся.
– Мне пора, – сказал я.
– Конечно. Спасибо, что зашли. Вот – фотография, передайте.
Она положила фотографию в конверт, дала мне.
– Алексей.
– Да?
– Если будет ещё время в Ленинграде – заходите. Не как с приветом. Просто. Я могу показать вам Эрмитаж – пройти по запасникам, не по экспозиции. Если интересно.
Я подумал. Это было ценное предложение – для меня. Но и для неё, может быть, тоже.
– Спасибо. Зайду.
– До свидания, Алексей.
– До свидания, Елена Гавриловна.
Я вышел.
На улице было темно. Туман – снова. По Куйбышева шли редкие прохожие, фонари горели жёлтые.
Я шёл к метро и думал о ней.
Елена была не как Нина Васильевна. Городская, образованная, занятая. Холодноватая в манерах. Но – за этой сухостью что‑то пряталось. Я видел в её глазах, когда она спрашивала «ей одиноко?». Видел, когда она сказала «я каждый год говорю поеду – и не еду».
Она не была плохой дочерью. Она была – занятой, увлечённой своей жизнью, и виноватой за это перед матерью. Это разные вещи.
Я подумал – я так же виноват перед своей матерью, в той жизни. Я ей звонил раз в неделю, иногда реже. Был у неё последний раз за полгода до того, как меня сюда забросило. Думал – успею ещё. Не успел.
Здесь – другая мать. Чужая. Но я с ней живу под одной крышей, ем её суп, читаю ей вслух. И – не знаю почему – мне это не в тягость.
Возможно, потому, что Нина – не моя мать. Я перед ней не в долгу. Я с ней – на равных. Это легче.
Я дошёл до метро. Сел в поезд.
По дороге обратно в гостиницу думал: завтра – снова работа с Савицким. И ещё – нужно найти время, чтобы зайти к Бобе. По плану Зимина – я знал только, что мне нужно сказать ему «от Зимина», и Боба меня поймёт. Когда – не знал. Скоро. Может быть, завтра.
Пока – гостиница, сон, Зорин с храпом.
Жизнь шла дальше.
Глава 6
Пятница в Ленинграде началась с дождя.
Дождь – не снег. Я смотрел в окно гостиницы и не мог поверить – в декабре, на широте Ленинграда, со снега вернуться к дождю. Но вот – серая морось, мокрый асфальт, голые ветки деревьев во дворе, с которых стекает.
Зорин проснулся раньше меня – храпеть‑то храпел, а вставал в шесть тридцать. Сидел на своей кровати, читал газету.
– Дождь, – сказал я.
– Ленинград. – Он не оторвался от газеты. – Здесь всё бывает. В декабре дожди – обычное дело. Потом за ночь подморозит, утром гололёд. Будьте осторожны на тротуарах.
– Спасибо.
Я оделся, вышел. Завтрак в столовой – каша, чай, бутерброд. Потом – на Литейный.
К Савицкому я зашёл в десять – он не любил утренних совещаний раньше этого часа, я заметил. Он сидел за столом, перебирал бумаги.
– Воронов. Садись.
Я сел.
– Думал про твою идею вчера, – сказал он. – Про посредника, который ходит по списку. Я согласен – это так. Но нам нужно понять – где он его берёт, этот список. Кто заказывает.
– Думал об этом.
– И?
– Заказчик – не местный. Скорее, Москва. Или – заграница, через Москву. Иконы и автографы – это товар, который имеет смысл только для коллекционера или для перепродажи. На местный рынок Ленинграда такое не уходит.
– Согласен. – Савицкий кивнул. – Тогда вопрос – как наш посредник выходит на этот заказ? Через кого? Должны быть какие‑то связи. Не курьер высокий в плаще – он мелкая сошка. А организатор – у него круг, в котором он живёт, и через этот круг он получает заказы.
– Какой круг?
– Вот это и думаю. Музейный? Возможно. Научный? Возможно. Богемный – тоже возможно.
Он помолчал. Потом сказал:
– Есть один человек. Я хотел тебя с ним свести – раньше или позже. Сегодня – пожалуй, время.
– Кто?
– Боба. Старик‑букинист. Работает в Лавке писателей на Невском. Знает всех в книжной среде Ленинграда – и не только в книжной. Если в нашем деле замешан кто‑то из интеллигентского круга – Боба либо знает его, либо знает, через кого можно узнать.
– И он будет говорить?
Савицкий усмехнулся.
– С тобой – будет.
– Со мной?
– Я давно его знаю. Он не любит ментуру в общем виде. Но если ему интересен человек – поговорит. Ты – ему будешь интересен. Опер из Краснозаводска, без столичных привычек, с чем‑то своим в глазах. Боба такое чует.
Я молчал. Он смотрел на меня.
– Сходим вместе. Сейчас.
– Сейчас?
– Зачем тянуть.
Он встал, накинул плащ. Я надел своё пальто. Мы пошли.
Лавка писателей – на Невском, двадцать с чем‑то. Я её видел два дня назад мельком, проходя мимо. Витрина с книгами, вход через арку.
Внутри – старая, тихая. Длинные полки с книгами, скрипящий пол, запах бумаги и пыли. Пожилые посетители ходили медленно, рассматривая корешки. За прилавком – несколько продавцов. Савицкий нашёл взглядом нужного.
В углу, за отдельным столом, у бокового стеллажа, сидел маленький человек в пиджаке с заплатами. Очки толстые, голова небольшая, седая. Перед ним на столе – раскрытая книга, чашка с чаем, лупа.
Савицкий подошёл. Старик поднял голову.
– Виктор Григорьевич. Какими судьбами?
– Здравствуй, Боба. Пришёл познакомить тебя с одним молодым человеком.
Боба перевёл взгляд на меня. Долго смотрел – секунды три, не отводя глаз. Глаза у него были яркие, голубые, неожиданные на старческом лице.
– Из провинции, – сказал он. – Первый раз в Ленинграде?
– Первый.
– Значит, всё для вас ново.
– Многое.
Он кивнул. Снова посмотрел на Савицкого.
– И зачем привёл?
– Воронов из Краснозаводска. В командировке у меня. Опер по нестандартным делам. Думаю, у него к тебе вопросы появятся – по нашей теме.
Боба смотрел поочерёдно на нас. Потом – снова на меня. Долгий взгляд.
– Хорошо. Я с ним поговорю. Но не сейчас – сейчас работа, посетители, лавку держу один. Приходите после пяти, я закрою.
Савицкий кивнул.
– Приду один?
– Один. – Боба смотрел на меня. – Виктор Григорьевич, прости. Это не про тебя – про то, как у нас работает. С молодым говорю молодому. Ты, если будет нужно, – после.
Савицкий усмехнулся. Не обиделся.
– Понимаю. Ладно. Воронов, в пять – здесь. Я вернусь в Управление, потом расскажешь.
– Хорошо.
Савицкий вышел. Я стоял ещё секунду.
– До пяти, – сказал Боба.
– До пяти.
Я тоже вышел.
Дождь к обеду усилился. Я зашёл в столовую недалеко от Лавки – простую, рабочую, с очередью у раздачи. Взял суп, рагу, компот. Сел, ел медленно. Думал.
Боба знал про меня заранее. Это было ясно по его взгляду – он не удивился, увидев молодого человека из провинции. Он ждал. Возможно, давно – с того момента, как Зимин дал ему сигнал.
Зимин. Я думал о нём всё чаще в последние дни. В Ленинграде он становился ближе – не физически, а ощущением. Как будто город был его территорией, и здесь его присутствие чувствовалось плотнее. В Краснозаводске я его видел один раз вживую – тогда, на приёме в субботник летом. И ещё раз – в финальной сцене с конвертом, когда вырезка пришла. Здесь я его не видел никого, но он был.
К двум я вернулся в Управление, продолжил рутину – оформление протокола по сторожу, заполнение бумаг по делу. Время до пяти тянулось медленно.
В пять ровно я был у Лавки.
Боба запирал дверь изнутри. Увидел меня в стекло, открыл, впустил, снова запер.
– Идём, – сказал он. – Не здесь.
В подсобку. Маленькая комната за основным залом, с дверью, обитой ваткой и дермантином. Внутри – тоже книги, на стеллажах, но другие – большие, тяжёлые, в коже, в коленкоре. Дореволюционные. Несколько папок. Стол с двумя стульями. Электрический самовар.
Боба запер и эту дверь. Включил самовар.
– Садитесь, Алексей.
Я сел. Он сел напротив.
– Меня зовут Аркадий Леонидович, – сказал он. – Боба – это с детства, давно. Все так зовут.
