– Как искать?
Савицкий снова сел.
– Завтра поедем в музей истории религии и атеизма. Это второй эпизод, июльский. Сторож там – мутный, у нас на него и до этого было кое‑что. Я его вызывал, он крутится. Думаю, надавим – расколется.
– Хорошо.
– Сегодня – читай ещё. Потом отчёты, протоколы опросов. У нас тут всё. Сядь в кабинете напротив, там стол свободен. Читай до пяти.
– Принял.
Я встал. У двери остановился.
– Товарищ майор.
– Что?
– Этот ваш сторож. Если расколется – кого назовёт? Какого уровня человека?
Савицкий посмотрел на меня. Тонко улыбнулся.
– Хороший вопрос. Я думаю – назовёт мелкую сошку. Курьера. Того, кто приходит за иконой. Мы это знаем заранее. Курьер выведет нас на следующее звено. Не сразу – пошагово.
– Если хватит терпения.
– Хватит. Это работа долгая. Полгода уже копаем.
Я кивнул, вышел.
Кабинет напротив был пустой. Стол, стул, лампа. Я сел и читал до пяти. Прочитал все семь эпизодов в подробностях – допросы, осмотры, экспертизы.
К концу дня у меня сложилось устойчивое впечатление: Савицкий толковый. Дело ведёт правильно, не торопится. Не из тех, кто рубит сразу. Школа другая, как сказал Митрич, – но школа есть.
В пять я зашёл к нему в кабинет.
– Прочитал.
– Завтра в восемь утра – у входа. Поедем в музей. На моей машине.
– Принял.
– И ещё, Воронов.
– Да?
– Ты ведь не только за этим в Ленинград приехал.
Я посмотрел на него. Он смотрел на меня – тем же оценивающим взглядом, что утром.
– В каком смысле?
– В том. Я в милиции двадцать лет. Запросы из других регионов вижу часто. Запрос на тебя был – формальный, по параметрам. Но запросы такие обычно идут на местных, проверенных. На молодого опера из Краснозаводска – крайне нетипично. Значит, кто‑то тебя сюда толкнул . Или – ты сам сюда хотел.
Я молчал.
– Я не лезу в твои дела, – продолжил Савицкий. – У меня своих хватает. Но прошу – если будешь ходить по своей линии, не подставляй меня. Я отвечаю за тебя, пока ты в моём ведении. Если ты влипнешь – это моя голова тоже.
Я подумал. Сказал:
– Я буду ходить по своей линии. Но я не сделаю ничего, что подставило бы вас. Это – обещаю.
– Хорошо.
– И – товарищ майор.
– Что?
– Спасибо за прямоту.
Он усмехнулся – в первый раз за день.
– Прямота – единственное, что у меня есть. Кроме желчи. Иди.
Я вышел.
Вторник – выезд в музей истории религии и атеизма. Я прежде в Казанском соборе бывал – в две тысячи восьмом, как турист. Сейчас собор был музеем атеизма – название говорило само за себя. Внутри храм был перестроен под выставочные залы: стенды про инквизицию, про обскурантизм, про мракобесие религии. Иконы – в качестве экспонатов, демонстрирующих «эксплуатацию народного сознания».
Странно было это видеть. Но – семьдесят девятый год. Так и должно быть.
Сторож – мужичок лет пятидесяти, в форменной куртке, лицо опухшее от выпивки. Сидел в подсобке, нервничал, увидев нас. Савицкий вёл допрос быстро, жёстко. Я – записывал, наблюдал.
Сторож сначала отрицал всё. Потом – на мелкие нестыковки в показаниях – стал плыть. Через час признался: да, в ночь третьего июля он спал на дежурстве. Да, мог не услышать, как кто‑то прошёл. Но – никого не видел, никого не впускал, икону не брал.
– Кто‑то прошёл – это точно? – спросил Савицкий.
– Утром нашёл фантик от конфеты у входа в запасник. Я конфет не ем. Кто‑то был.
– Когда нашёл?
– Утром четвёртого.
– Почему не сообщил?
– Думал – уборщица. Подмёл, выбросил.
Савицкий кивнул мне.
– Воронов, что думаешь?
Я подумал.
– Сторож не врёт, что спал и ничего не видел. Но он чего‑то не договаривает. Дайте мне минуту с ним – наедине.
Савицкий посмотрел на меня. Кивнул.
– Десять минут.
Он вышел. Я сел напротив сторожа. Тот смотрел на стол, на свои руки.
– Вас как зовут?
– Иван Семёнович.
– Иван Семёнович. Вам пятьдесят?
– Пятьдесят два.
– Семья есть?
– Жена. Сын взрослый, в армии служит.
– Запасник кто открывает обычно?
– Хранительница. Мария Львовна. У неё ключ.
– И у вас?
– У меня – дубликат. На всякий случай. Если хранительницы нет, а нужно.
– Часто пользуетесь?
– Никогда. Не было повода.
– А третьего июля – пользовались?
Он молчал. Долго молчал. Я ждал.
– Один раз, – сказал он наконец. – Пришёл человек. Сказал – я от Марии Львовны. Нужно проверить состояние одной иконы, срочно, перед выставкой. Я открыл. Он зашёл. Минуту был внутри. Вышел, ушёл.
– Описание.
– Высокий. Лет сорок пять. В светлом плаще. Шляпа. Очки. Лица не помню – было ночью, плохо видно.
– Он говорил Марии Львовне, что приходил?
– Не знаю. Я её не спрашивал.
– Почему не сообщили нам в первый день?
Сторож опустил голову.
– Потому что я не должен был его впускать. Без её ведома. По инструкции – только хранитель открывает запасник. Я нарушил. Если бы признался – меня сразу бы уволили. С работы – а у меня жена больная. Пенсия – копейки.
Я записал. Имя пока не назвал – не было смысла его сейчас вырывать. Это в кабинете Савицкого с протоколом.
– Иван Семёнович. Если вы сейчас расскажете всё – что вспомните, что сможете, – у вас будет шанс остаться при работе. Если – упрётесь – пойдёте за пособничество. Это статья.
Он кивнул. Глаза влажные.
– Расскажу. Только – Марию Львовну не подставьте. Она хорошая женщина, она со мной двадцать лет работает.
– Не подставлю, если не виновата.
Я вышел. Савицкий ждал в коридоре – курил у окна.
– Что?
– Высокий. Сорок пять. Плащ светлый, шляпа, очки. Сказал – от хранительницы. Сторож впустил. Минуту человек был внутри. Ушёл.
Савицкий загасил папиросу.
– Курьер, – сказал он. – Это курьер.
– Похоже.
– Хорошо отработал, Воронов. Я бы час ещё его жал – а ты с десяти минут вытащил.
– Он хотел рассказать. Просто боялся за работу.
– Хм. – Савицкий посмотрел на меня. – Опера из Краснозаводска жалеют сторожей.
– Я не жалел. Я понимал, чего он боится.
– Это и есть жалость, в нашей работе.
– Это – расчёт.
Савицкий усмехнулся.
– Ладно. Поехали. Пишем протокол, оформляем.
Вечером во вторник я был в гостинице около восьми. Поужинал в столовой, поднялся в номер.
В номер уже подселили соседа. Он сидел на своей кровати и читал газету – мужчина лет пятидесяти, в очках, лысоватый, в синей рубашке. Когда я вошёл, поднял голову.
– Здравствуйте. Я Зорин Михаил Андреевич. Из Архангельска. Инженер, в командировке от завода «Севмашпредприятие». На две недели.
– Воронов Алексей. Из Краснозаводска. Тоже в командировке. Дольше – на месяц‑полтора.
– Ого. По какой линии?
– По линии милиции.
– Ого! – повторил он, с другим уже выражением. – Опер?
– Оперуполномоченный.
– Серьёзно. – Он отложил газету. – Не помешаю?
– Не помешаете. Я – не помешаю?
– Я храплю, – честно сказал Зорин. – Жена жалуется лет двадцать. Извините заранее.
– Спасибо за предупреждение.
Я разделся, лёг. Зорин пожелал спокойной ночи, выключил свою лампу.
Через полчаса начал храпеть.
Я лежал, смотрел в потолок. Думал о дне.
Сторож. Курьер в светлом плаще. Десять минут разговора – и зацепка пошла. Это была хорошая работа, и Савицкий это оценил. Школа, которой он учил Краснозаводск дальше воспроизводить, нашла отзвук в нём. Он узнавал почерк – не через громкость, а через тонкость.
И – он знал. Он сам сказал: «Ты не только за этим в Ленинград приехал». Знал. Не лез, но знал.
В Ленинграде у меня будет много таких людей. Тех, кто знают больше, чем говорят. Тех, кто пропускают мимо то, что не их. Тех, кто – если что – могут поддержать или подтолкнуть.
В Краснозаводске я начал понимать этот город. В Ленинграде – придётся учиться сначала.
