– Возьми.
– Нина Васильевна, я…
– Не споришь. Возьми. Это не моё – это Петину. Он с ней войну прошёл. Я её хранила. Тебе – на дорогу.
Я взял. Маленькая, тёплая на ощупь.
– Назад принесёшь, когда вернёшься.
– Принесу.
Она кивнула. Села.
– Иди.
– Сейчас.
– Иди, иди. Тебе ещё пешком до вокзала. И – холодно.
Я встал. Подошёл к ней. Стоял секунду – не знал, как. Потом наклонился, поцеловал её в седые волосы – над виском.
Она не двинулась. Только закрыла глаза.
– До января, – сказал я.
– До января, Алёша. Береги себя.
Я взял чемодан, сумку с пирогами. Вышел.
На улице было темно. Шесть минус. Снег лежал – выпал на той неделе, теперь утоптан.
Я шёл к вокзалу пешком – двадцать минут. Нёс чемодан в правой, сумку в левой. На улицах было пусто – суббота, раннее утро. Только дворники где‑то скребли.
Дошёл до вокзала. Тёплый зал ожидания, пара пассажиров на скамейках. Я сел, ждал.
Горелов появился без четверти шесть. В форме – он тоже сегодня дежурил.
– Не опоздал?
– В самый раз.
Мы сидели. Молчали.
– Юр, – сказал я.
– Что?
– Спасибо.
– Хватит. Уже благодарил вчера.
– Ещё раз.
– Иди в свой Ленинград.
Объявили посадку. Поезд номер шесть, Краснозаводск – Ленинград, через Москву. Платформа третья.
Мы вышли на платформу. Поезд стоял – длинный, заснеженный, тёплый. Я нашёл свой вагон, шестой. Проводница – пожилая, в форме – посмотрела документы.
– Пройдёте.
Я зашёл в тамбур. Поставил чемодан.
– Юра.
– Что?
– Нет. Ничего.
– Иди.
Он стоял на платформе. Я стоял в тамбуре. Мы смотрели друг на друга секунду. Потом проводница махнула – поднимайся внутрь, дверь закрываю.
Я зашёл. Дверь закрылась.
В вагоне было тепло, пахло углём от титана и чьей‑то едой. Я нашёл своё купе – четвёртое, нижняя полка. В купе сидели уже двое – пожилой мужчина в очках, с книгой, и молодая женщина с ребёнком лет четырёх. Я кивнул, занял своё место.
Поезд тронулся. Качнулся – раз, ещё раз, потом плавно пошёл.
Я смотрел в окно. Проплывала платформа – Горелов всё ещё стоял, поднял руку. Я поднял в ответ. Потом он остался позади.
Город уходил. Заводы, трубы, дым. Чёрные крыши, белые крыши. Двор моего дома где‑то там – с Ниной Васильевной у окна, может быть, с её иконой. Прокуратура. Ирина в выходной у себя дома, ещё спит. Кабинет угро. Сторожка Хоря на товарной. Дом Вали с Барсиком на стуле. Каморка Митрича во дворе ЖЭКа.
Всё это уходило. Краснозаводск становился силуэтом. Потом и силуэт пропал – последняя труба завода скрылась за поворотом.
Я сел. В купе пожилой мужчина оторвался от книги.
– Далеко едете? – спросил он.
– До Ленинграда.
– Я – тоже. К сыну. Москвич, но женат на ленинградке, работает там в институте. Еду на месяц.
– Понятно.
– А вы зачем в Ленинград?
– По работе. Командировка.
– А по какой?
Я улыбнулся.
– По милиции.
Он кивнул. Не стал расспрашивать.
– Меня Лев Аронович, – сказал он. – Гольдштейн. А вас?
– Алексей.
– Очень приятно.
Он снова взялся за книгу. Я тоже достал свою – Чехова, рассказы. Открыл наугад – попал на «Студента».
«Погода вначале была хорошая, тихая. Кричали дрозды, и по соседству в болотах что‑то живое жалобно гудело, точно дуло в пустую бутылку…»
Я начал читать. Поезд мерно покачивался. Колёса стучали – раз‑два, раз‑два. За окном проплывали снежные поля, чёрные перелески, редкие деревеньки с дымами над крышами.
До Ленинграда – восемнадцать часов. К утру – Ленинград.
Я закрыл книгу пальцем на странице. Посмотрел в окно.
Ехал.
Глава 5
Ленинград встретил меня туманом.
Не снегом – туманом. Серой плотной взвесью, в которой растворялись здания. Когда поезд подходил к Московскому вокзалу, я смотрел в окно и видел только обрывки – фонарь, кусок забора, краешек дома – всё остальное гасло в тумане ещё до того, как взгляд успевал зацепиться.
– Ленинградский туман, – сказал Лев Аронович, не отрываясь от книги. – Дома обычное дело. Не пугайтесь.
– Не пугаюсь.
– Привыкнете. Через день перестанете замечать.
Поезд замедлялся. По вагону пошла суета – пассажиры вставали, доставали чемоданы, надевали пальто. Проводница прошла, собирая бельё.
– Где вы остановились? – спросил Лев Аронович.
– «Октябрьская».
– Хорошая гостиница. Близко к вокзалу. – Он закрыл книгу, наконец. – Я записал вам мой телефон. Просто на всякий случай.
Он протянул бумажку. Я взял, посмотрел – номер ленинградский, аккуратные цифры.
– Спасибо.
– Возможно, не понадобится. Но город большой, дни короткие. Вдруг что.
Я кивнул, спрятал бумажку в блокнот.
Поезд остановился. За окном – длинная серая платформа, полоса фонарей, тающих в тумане. Объявление сверху: «Поезд номер шесть, прибыл из Краснозаводска через Москву. Платформа третья».
Я взял чемодан, сумку. Лев Аронович – свой портфель.
– Удачи в Ленинграде, Алексей.
– И вам, Лев Аронович.
Мы вышли на платформу.
На вокзале было людно – больше, чем у нас в обычные дни, и сильно больше, чем у нас в выходные утра. Носильщики, военные с чемоданами, женщины в пальто с авоськами, старики, дети. Гул отражался от высокого потолка.
Я выбирал направление – увидел указатель «Метро» и пошёл туда. По метро мне до «Октябрьской» – две станции, потом пять минут пешком.
В метро было тепло, светло. Эскалатор шёл вниз так долго, что я успел оглядеть всех ехавших впереди. Ленинградцы – другие лица, чем у нас. Не качеством, а тем, как они себя держали. Спокойнее, что ли. Привычнее к движению. Никто не глазел по сторонам, никто не суетился.
«Площадь Восстания» – мраморные стены, бронзовые барельефы, большой светлый зал. Я стоял минуту, смотрел – у нас в Краснозаводске метро не было, не построят и через тридцать лет, уже знал. В моей жизни в Ленинграде я был два раза – в две тысячи восьмом и в две тысячи пятнадцатом. Метро тогда было большое, разветвлённое. Сейчас – конец семьдесят девятого, всего четыре линии. Я проверил по схеме на стене: красная, зелёная, синяя, фиолетовая. Невелика сеть.
Сел в поезд. Доехал до «Маяковской», там пересадка. Через десять минут – «Площадь Александра Невского». Вышел.
Пешком до «Октябрьской» – метров четыреста. Гостиница стояла на углу – большое серое здание сталинской постройки, шесть этажей, фасад в гипсовых украшениях. Вошёл в холл – тёплый, с ковровой дорожкой, с большой люстрой.
Регистратура – пожилая женщина за стеклом.
– Воронов Алексей Михайлович, бронь на имя ГУВД Ленинграда.
Она посмотрела в журнал. Кивнула.
– Третий этаж, номер триста двенадцать. На троих, но пока двое сосельников нет. Один заедет, возможно, в начале января. Завтрак – с семи до девяти, в столовой на первом этаже.
– Спасибо.
– Записка для вас.
Она протянула конверт. Я вскрыл – бланк ГУВД, отпечатанный на машинке: «Воронову А. М., прибывшему в Ленинград. Завтра, 17 декабря, в 9:00 явиться в кабинет 412 на Литейном проспекте, дом 4. Майор Савицкий В. Г.».
– Понял.
– Проводить?
– Сам найду.
Я взял ключ – большой, металлический, с деревянной грушей. Поднялся по лестнице – лифт работал, но я выбрал лестницу. На третьем этаже коридор шёл по обе стороны. Триста двенадцать – налево, в конце.
Номер был обыкновенный гостиничный: три кровати, три тумбочки, шкаф, стол с двумя стульями, окно во двор. Чисто. Скромно. Душ и туалет – на этаже, общие.
Я положил чемодан на ту кровать, что у окна. Снял пальто, шапку. Сел.
Минуту просто сидел. Дорога – восемнадцать часов в поезде – отдала в спину тяжестью. Хотелось лечь и заснуть. Но было ещё рано – час дня. И приехал я в чужой город, нужно было осваиваться.
