Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел

Распаковал чемодан. Бельё – в шкаф. Пироги Нины Васильевны и Вали – в верхний ящик тумбочки, в платках. Рубашки – на вешалки. Книгу Чехова – на тумбочку, у изголовья.

Внизу, в обёртке, лежала иконка.

Я достал её – деревянная, тёмная, с потёртым ликом Николая. Посмотрел. Тёплая на ощупь, хотя должна была быть холодной – она всю дорогу лежала на дне чемодана.

«Петину. Он с ней войну прошёл».

Я открыл нижний ящик прикроватной тумбочки. Положил иконку туда – на дно, на чистое полотенце. Сверху – тетрадь с вырезкой, которую вёз с собой. Закрыл ящик.

Сел на кровать.

Вот я в Ленинграде. Иконка в тумбочке. Тетрадь – рядом. Чемодан собранный, теперь разобранный. Серый день за окном. Туман.

Пошёл умываться. Душевая в конце коридора – маленькая, кафельная, с тремя кабинками. В одной слышалась вода – кто‑то мылся. Я подождал, занял свободную. Тёплая вода смыла дорогу. Я стоял под струёй и думал: вот так, начинаем.

Часа в два я вышел из гостиницы.

Туман немного рассеялся – но небо оставалось низким, серым. Я пошёл наугад – в сторону Невского, как мне сказала женщина из регистратуры. До Невского десять минут пешком.

Невский – широкий, длинный, без конца. Прямой, как линейка. Дома – высокие, ровные, в линию. Никаких деревянных одноэтажек, никаких пустырей. Каменный город, замкнутый сам на себя.

По Невскому шли люди – много, плотно, по обоим тротуарам. Машины – больше, чем у нас. Троллейбусы, автобусы, такси. Над улицей – трамвайные провода, перекрещивающиеся.

Я шёл и смотрел.

В моей прежней жизни я был в Ленинграде в две тысячи восьмом – приезжал по делу, пробыл два дня. Невский тогда был такой же, узнаваемый – те же дома, те же названия. Но сейчас, в семьдесят девятом, он был другим. Не лучше, не хуже – просто другим. Меньше рекламы. Меньше яркого. Машины – все советские, не было этого пёстрого шевеления, к которому я привык. Витрины магазинов – простые, иногда с огромными очередями внутрь.

Я дошёл до Аничкова моста. Кони Клодта стояли на месте – четыре, бронзовые, тёмные от старости. Я остановился, посмотрел.

«Ты был здесь в две тысячи пятнадцатом. Стоял на этом мосту, смотрел на коней. Тогда не знал, что будешь здесь и в семьдесят девятом, в чужой жизни».

Я тряхнул головой. Не сейчас.

Пошёл дальше.

Дошёл до площади перед Гостиным двором. Огромная площадь, тёмное здание Гостиного, тяжёлое, с колоннадой. Слева – Дума с башней. Справа – Невский продолжался. Я постоял, ориентируясь.

«Литейный проспект», – спросил я у проходящего мужчины. Тот показал – назад и направо. «Туда. Минут двадцать пешком».

Я пошёл туда.

Литейный проспект, дом 4 – здание ГУВД. Я хотел его найти заранее, чтобы завтра утром не плутать. Дошёл за двадцать пять минут – большой серый дом с гранитной облицовкой первого этажа, с массивной дубовой дверью, с табличками «Управление внутренних дел Ленинграда».

Постоял у входа. Запомнил вход, сторону, угол. Завтра в девять – буду здесь.

Развернулся, пошёл обратно к гостинице – уже другим путём, по Литейному до Невского, потом по Невскому до Восстания. Длинный путь – но я хотел увидеть город.

Темнело рано – к четырём уже было сумрачно. К пяти – почти ночь. В декабре Ленинград, я знал, видит солнце часов шесть в день. Сейчас и того меньше – солнца не было видно вовсе, оно где‑то спряталось за тучами.

К шести я был в гостинице. Поужинал в столовой – щи, котлета с гречкой, компот. Поел молча – за соседними столами были другие командировочные, говорили негромко, по делу.

Поднялся в номер. Лёг. Думал, что почитаю – но заснул через десять минут, не открыв книгу.

Спал крепко, без снов.

В понедельник в восемь сорок пять я был у дверей ГУВД.

В кармане – командировочное удостоверение, паспорт, направление от Нечаева. На входе – дежурный сержант, посмотрел документы, выписал пропуск. Кабинет 412.

Я поднялся на четвёртый этаж – лифт работал, я опять выбрал лестницу. Старая привычка. Длинный коридор, окрашенные масляной краской стены, паркет. Двери одинаковые, с номерами. 412 – слева, ближе к концу.

Постучал. Голос изнутри: «Заходите».

Я вошёл.

Кабинет был небольшой, прямоугольный. Письменный стол у окна, за столом – мужчина. Майор Савицкий. Я узнал – по описанию из дела, по тону голоса. Сорока лет, сухой, в очках с тонкой металлической оправой. Желчная складка у рта.

– Воронов? – спросил он, не вставая.

– Так точно.

– Садись.

Он указал на стул у стены. Я сел. Положил папку с документами на колени.

Савицкий смотрел на меня. Долго смотрел. Я молчал – пусть смотрит.

– Из Краснозаводска, – сказал он наконец. – Слышал про твоё дело. Громов.

– Слышал.

– Шум был. До нас доходил, по линии. Молодой опер, без опыта, разваливает партийного хозяина крупного завода. Нечастое событие.

– Не разваливал. Прокуратура подняла дело по моим материалам.

– Знаю, знаю. Скромничать не надо. Я говорю как есть – в наших кругах твоё имя обсуждали месяца два. Потом затихло. Сейчас – вот, оживёт снова.

Я не ответил. Он продолжил:

– Дело, ради которого тебя пригласили, – другое. Серия краж в музейной среде Ленинграда. Запасники, хранилища, иногда экспозиция. За полгода – семь эпизодов. Не самое ценное, но – со вкусом. Знают, что берут.

Он встал, подошёл к шкафу. Достал картонную папку, толстую – пять‑шесть сантиметров. Положил передо мной.

– Это материалы. Все эпизоды. Можешь читать. Потом обсудим.

– Сейчас читать?

– Сейчас. Я пока – другие дела.

Я открыл папку. Савицкий сел за свой стол, развернул газету «Ленинградская правда». Делал вид, что читает, но я чувствовал – он смотрел на меня периодически. Оценивал.

Я начал с первого эпизода. Музей‑квартира Александра Блока на улице Декабристов, июнь семьдесят девятого. Пропало письмо – рукопись, адресованное Блоку, от одной из его адресанток. Не самая известная, не самая ценная. Но – настоящий автограф, специалист поймёт.

Вход – без следов взлома. Сторож ничего не слышал. Камер тогда не было нигде. Пропажу обнаружили через неделю – научный сотрудник готовился к выставке, открыл папку, письмо отсутствовало.

Второй эпизод. Музей истории религии и атеизма, Казанский собор. Конец июля. Икона восемнадцатого века – небольшая, не главная экспозиция, из запасника. Тоже без следов взлома. Ушла за месяц до того, как заметили.

Третий. Литературный музей Пушкинского дома. Август. Письмо Жуковского. Снова – не главное, из второстепенной коллекции. Без следов взлома.

Четвёртый. Музей Достоевского, Кузнечный переулок. Сентябрь. Записная книжка, принадлежавшая дочери писателя. Не самого Достоевского – дочери. Из архива, не из экспозиции.

И так далее. Семь эпизодов. Все – однотипные. Без взлома. Без следов. Из второстепенных фондов. Каждый раз – что‑то небольшое, но настоящее. Каждый раз – обнаруживали с задержкой в дни или недели.

Я закрыл папку.

Савицкий отложил газету.

– Что думаешь?

– Это не вор. Это – посредник.

– Объясни.

– Вор берёт лучшее. Этот берёт – конкретное. То, что заказали. Не самое дорогое, не самое известное – но настоящее. Кто‑то пишет ему список: вот это, это, и вот это. Он добывает – через своих в музеях. И передаёт дальше.

Савицкий смотрел на меня. Без выражения. Потом коротко кивнул.

– Ты прав. Мы тоже к этому пришли. Вопрос – кому передаёт.

– И – кто заказывает.

– Да.

Он встал, прошёлся по кабинету.

– Ты прав, что без следов взлома. Это значит – у вора в каждом музее есть свои люди. Сторож, уборщица, научный сотрудник. Кто‑то впускает. Это уже не одиночка – это сеть.

– Согласен.

– И – он не обязательно один человек, ходящий по музеям. Это может быть один организатор и куча мелких исполнителей в каждом учреждении. Они даже могут не знать друг друга. Знает только организатор.

– Тоже согласен.

– Тогда – наша задача – найти организатора. Через какой‑нибудь музей, через какого‑нибудь сотрудника, который проявит слабину.