– Что сказать?
Я подумал. Сказал то, что было.
– Что – спасибо. За то, что приняла Потапова. За то, что ждёшь.
Она молчала.
– Это мало или много – не знаю. Просто хотел сказать.
– Не мало.
Она поставила чашки. Села напротив.
– Алексей.
– Да?
– Когда вернёшься – придёшь?
– Приду.
– Просто так? Не по делу?
Я смотрел на неё.
– Просто так.
Она кивнула. Тихо.
Мы пили чай. Говорили о другом – о её матери в Сочи, о том, что она хотела бы туда поехать летом. О книгах, которые она читала. О том, что в декабре в Ленинграде темно – почти круглые сутки.
– Ты привыкнешь к темноте? – спросила она.
– Я привык к разному.
– Это не ответ.
– Это правда. Я не знаю, привыкну или нет. Постараюсь.
Она кивнула.
К девяти я встал. Она проводила до двери.
– До субботы ещё увидимся? – спросил я.
– В пятницу. Подпишу постановление по Потапову окончательно. Ты должен быть.
– Хорошо.
Она стояла в дверях. Я смотрел на неё. Хотел подойти, обнять – но не подошёл. Не сейчас. Не на пороге, второпях, когда я уезжаю на полтора месяца.
– До пятницы, – сказал я.
– До пятницы.
Я вышел.
В понедельник – в среду я работал интенсивно. Сдавал текущие папки Горелову. Объяснял, что и как. По Потапову – особенно подробно. Все мои зацепки, имена, связи – я разворачивал перед ним, как карту.
– Лапшин, – сказал я. – Ставровский. Ильин – умер, но проверить, действительно ли инфаркт. Васильев – переписка с Горьким семьдесят шестого, проверить, кому писал. Горбатый – никаких официальных вызовов, помнишь.
– Помню.
– И – Хорь. Если что нужно по уголовной линии – сам сходи. Возьми «Беломор», скажи, что от меня. Он поможет.
– Хорошо.
– И Валя‑почтальонша. Если что‑то по почтовой линии – она тоже от меня. Можно зайти.
– Знаю Валю. Она моей жене двоюродная тётка по мужу.
Я посмотрел на него.
– Серьёзно?
– Серьёзно. Краснозаводск маленький, я тебе говорил.
Я усмехнулся.
– Ты её через меня не открыл, значит. Она тебя сама знала.
– Знала. Просто не вмешивалась – пока тебе она была нужнее, чем мне. Она правильная, Воронов. Цени.
– Ценю.
В четверг тринадцатого Нечаев устроил короткое совещание – со мной, Гореловым и Петрухиным. Финальный инструктаж.
– Воронов, – сказал он. – Ленинград – Управление ГУВД, Литейный проспект. Ты подчиняешься майору Савицкому, начальнику отдела по нестандартным делам. Связь со мной – раз в неделю по телефону. Если что‑то срочное – телеграмма. Срок командировки – до десятого января, с возможным продлением до двадцать пятого.
– Принял.
– Документы я тебе подготовил. Командировочное удостоверение, справка по характеру задания, подъёмные – сто пятьдесят рублей. Гостиница «Октябрьская», номер за тобой забронирован. Билет в кармане. Поезд номер шесть, отправление в восемнадцать ноль‑ноль с нашего вокзала пятнадцатого декабря. Прибытие на Московский вокзал Ленинграда в одиннадцать пятьдесят шестнадцатого декабря.
– Понял.
– Горелов, ты – ответственный по связи. Все запросы Воронова из Ленинграда – через тебя.
– Принято.
– Петрухин – на тебя ложится текучка из его дел. Хулиганство в овощебазе закрой за неделю до Нового года. Магазин на Кировой – следить, чтобы не повторилось.
– Понял, – сказал Петрухин кисло. На него падало больше работы.
– Всё. Свободны.
Мы вышли. Горелов посмотрел на меня:
– Готов?
– Готов.
– Тогда завтра – последний день. Пятница. И – поехал.
– Поехал.
В пятницу четырнадцатого я был в прокуратуре в десять. Ирина встретила в своём кабинете – в строгом платье, с папкой передо мной.
– Постановление. Подписано вчера прокурором. С сегодняшнего числа дело Потапова Алексея Ильича возобновлено, мне поручено как помощнику прокурора. Тебе – оперативное сопровождение.
Я взял папку. В ней – постановление о возобновлении, с подписью прокурора района и печатью. С завтрашнего дня – документ обретал юридическую силу.
– Спасибо.
– Это твоё спасибо, не моё.
– И моё тоже.
Она кивнула.
– Алексей, у тебя ещё есть полчаса?
– Есть.
– Зайди ко мне в шесть. Вечером. Перед поездом.
– Поезд в шесть.
– А, верно. Тогда – в час, на обед. Пойдём в столовую.
– Хорошо.
В час мы пошли в столовую – небольшую, при здании прокуратуры, для своих. Взяли борщ, котлеты с пюре. Сели в углу.
– Алексей.
– Что?
– Я не хочу, чтобы ты прощался со мной так, будто на войну.
Я улыбнулся.
– Я не прощаюсь так.
– Хорошо. Но и я не прощаюсь так. Я просто – буду здесь. Когда вернёшься, я буду здесь. Это всё.
– Это много.
– Не много. Это – нормально.
Мы ели. Молчали.
– Ира.
– М?
– Если будет совсем плохо с Потаповым – отступи. Я серьёзно.
– Я тебе вчера сказала. Не отступлю.
– Тогда – будь осторожна.
– Буду.
Мы доели. Она встала. Я тоже.
– Ну, до января, – сказала она.
– До января.
Мы стояли у двери столовой. Она протянула руку – я взял её. Подержал секунду. Отпустил.
– До свидания, Алексей.
– До свидания, Ира.
Она ушла.
Вечером в пятницу я зашёл к Горелову. Не в отдел – домой.
Он жил в пятиэтажке на улице Гагарина, в двушке. Аня открыла, впустила. Дети – Мишка с книгой, Танька с куклой – посмотрели на меня и кивнули. Они меня знали – я бывал здесь несколько раз летом, после Громова.
– Ужинать будешь? – спросила Аня.
– Я ненадолго. Заглянул проститься.
– Обижусь, если уйдёшь без ужина.
Я остался. Аня поставила на стол пельмени – настоящие, налепленные с утра. Капуста, солёные огурцы, водка. Горелов налил по рюмке.
– За дорогу, – сказал он.
– За дорогу.
Мы выпили. Дети ели молча, потом ушли смотреть телевизор в комнату.
– Алёша, – сказала Аня. – Ты там осторожно.
– Все говорят.
– Все правильно говорят.
Она вышла из кухни – что‑то делать с детьми. Мы остались с Гореловым вдвоём.
– Юра.
– М?
– Если со мной что‑то случится – посмотри после, чтобы тетрадь под матрасом у Нины Васильевны не пропала.
Он посмотрел на меня. Долго.
– Что в тетради?
– Записи. Для меня. Мои. Если что – там.
– Понял.
– И – Ирину. Подержи в курсе. По Потапову. И вообще.
– Подержу.
– И Нину Васильевну – навести разок‑другой за это время. Просто так. Она будет рада.
– Алёша, – сказал Горелов. – Ты сейчас говоришь, как человек, который не уверен, что вернётся.
Я подумал.
– Я уверен, что вернусь. Просто – на всякий случай.
– На всякий случай – ладно. Договорились.
Мы ещё посидели. Допили чай. Я встал.
– Юра, спасибо. За всё.
– Иди уже. – Он улыбнулся. – Послезавтра уже будешь в Ленинграде завтракать.
Я обнял его – коротко, по‑мужски, неловко. Он похлопал меня по спине. Аня вышла из коридора, обняла тоже, тихо сказала:
– Возвращайся.
– Вернусь.
В субботу пятнадцатого декабря я проснулся в пять.
Поезд в шесть. Я собрал чемодан с вечера – оставались мелочи. Пироги Нины Васильевны и Вали – в отдельной сумке, в платках. Носки, шапка, перчатки, шарф. Бельё, бритва, зубная паста. Книгу – взял ту самую, которую Нина дала мне летом, Чехова. Перечитать.
В коридоре включил свет – тихо, чтобы не разбудить Геннадия. Зашёл на кухню – она уже горела.
Нина Васильевна сидела за столом. В халате, с чашкой чая. Не спала. Ждала меня.
– Не ложились?
– Спала. Встала к тебе.
Я сел. Она налила чай. Хлеб с маслом и вареньем – стояло на столе.
– Не хочу есть.
– Поешь. Дорога долгая.
Я поел. Молча. Она тоже.
– Алёша.
– Да?
– Я не буду провожать на вокзале.
– Я и не звал.
– Знаю. Но всё равно скажу. Я не люблю вокзалы. Особенно зимой.
– Понимаю.
Она встала, пошла в свою комнату. Вернулась с маленькой иконкой – Николая Чудотворца, на дереве, потёртая, тёмная.
