Я кивнул.
– Хорошо.
Она встала из‑за стола, подошла ближе. Мы стояли в полуметре – в прокурорском кабинете, при включённой лампе, при открытой двери.
– Я буду ждать, – сказала она тихо. – Вот так – буду.
– Я буду возвращаться.
Она кивнула. Вернулась за стол.
– Иди. У меня ещё час работы.
Я вышел.
В пятницу вечером я сидел с Ниной Васильевной на кухне. Рассказал ей про командировку.
Она слушала. Помешивала суп – варила на выходные, наперёд.
– В Ленинград, – сказала она. – Надолго?
– До конца января примерно.
– Новый год там встретишь.
– Там.
Она помолчала.
– У меня в Ленинграде дочь.
– Знаю. Вы говорили когда‑то, вскользь.
– Говорила. – Она отложила ложку. – Елена. Сорок три года. Научный сотрудник в Эрмитаже – по русской живописи восемнадцатого века. Замужем, двое детей. Муж – тоже искусствовед, в университете преподаёт.
– Она здесь бывает?
– Редко. Последний раз – на мои семьдесят, в прошлом году. До этого – за год. Звонит раз в две недели. Пишет письма – я храню.
Она встала, пошла в свою комнату. Вернулась с маленькой записной книжкой. Открыла, нашла страницу. Написала на отдельном листке адрес и телефон – аккуратным старым почерком, с закорючками.
– Вот. Если будет минута – передай ей привет. Скажи – от Нины. Не «от мамы» – от Нины. Так она поймёт.
– Почему «от Нины»?
Она посмотрела на меня.
– Она не любит слова «мама». Так было всегда, с детства. Я звала её Леночкой, она меня – Ниной. С пяти лет. Так у нас осталось.
– Хорошо. От Нины.
Она положила листок на стол передо мной. Я взял, посмотрел – адрес был на Петроградской стороне, улица Куйбышева.
– Она хорошая, Алёша. Просто – занятая. И – другая. Не как я. Не осуждай, если будет сухо.
– Не буду.
– Я тебе пирогов в дорогу испеку. В поезде кормят плохо – знаю, Петя всю жизнь ездил.
– Не надо, правда.
– Надо.
Я не стал спорить.
Мы молчали некоторое время. Потом она сказала:
– Алёша.
– Что?
– Не ищи там никаких ответов, которые тут не нашёл. Ленинград – красивый город. Но он – чужой город. Ответы – они всегда там, где ты есть.
Я посмотрел на неё. Она сказала это спокойно, глядя в суп, не на меня.
– Я не ищу ответов.
– Ищешь. Ты всегда ищешь. Я же вижу.
– Ну – может быть.
– Помни. Чужой город – не твой. Красота – не помощь. Помощь – здесь.
Я не стал отвечать. Сидел, смотрел, как она помешивает суп.
Ленинград. Гинзбург. Фельдман. Командировка, удобно совпавшая с моим делом. Елена Гавриловна, которая не любит слова «мама». Пироги в дорогу.
Слишком много всего – и всё сразу.
– Нина Васильевна.
– М?
– Спасибо.
– За что?
– За то, что видите.
Она посмотрела на меня.
– Это – ничего. Я – старая. Мне только и остаётся, что видеть. Ты – иди и работай.
Она снова помешала суп.
За окном опять шёл снег – после двух дней оттепели похолодало, и шёл снег. Декабрь приближался, уже дышал – через неделю первый день.
Я сидел на кухне с Ниной Васильевной и думал, что моя первая зима здесь теперь будет ленинградская. Большой, пышный, имперский город, который я в той жизни видел пару раз – по службе, в двухтысячных.
Сейчас он был другой. Восемьдесят первый год после революции. Третий год до Олимпиады. Полгода до Афгана – которого они ещё не знают, но я знаю.
Я закрыл глаза на секунду. Потом открыл.
– Ещё суп будет готов минут через двадцать, – сказала Нина Васильевна. – Подождёшь?
– Подожду.
– Пока – чай?
– Чай.
Она поставила чайник. Я сидел, смотрел в окно.
Снег шёл.
Глава 4
Три недели до отъезда – это много и мало одновременно.
Я начал считать дни в субботу первого декабря. До поезда – ровно две недели. Странно – в обычной жизни две недели проходят, не оставляя следа. Здесь – каждый день был отдельным, со своими делами, лицами, разговорами.
Понедельник третьего декабря я начал с того, что закрывал то, что мог закрыть. Хулиганов из общежития – оба в итоге пойманы, второй сам пришёл с повинной к участковому, испугавшись ареста родственников в деревне. Дело в прокуратуру. Кражу на Кировой – оформили окончательно, грузчик признался во всех эпизодах. Мелкая жалоба от завода на спирт – передал Горелову, сам не успевал.
Во вторник на планёрке Нечаев официально объявил о моей командировке. Петрухин усмехнулся:
– В Ленинград. Поднимается лейтенант.
– На месяц, – сказал я.
– В Ленинграде остаются и не на месяц.
Это было полуподколка‑полузависть. Я не ответил. Горелов посмотрел на Петрухина и сказал:
– Степан, твоё хулиганство в овощебазе ещё не закрыто. Ты бы лучше ходил, а не комментировал.
Петрухин что‑то пробурчал. Планёрка пошла дальше.
После планёрки Горелов сказал мне:
– Не обращай внимания. Он завидует. Его в командировку не звали никогда.
– Я не обращаю.
– Хорошо.
В среду пятого декабря я зашёл к Митричу. Не по делу – просто.
Он сидел в каморке, топил печку. Чай у него уже был заварен – я попал на его перерыв.
– Воронов, – сказал он. – Слышал, уезжаешь.
– Слышал быстро.
– А как же. Город маленький.
Я сел. Он налил чай.
– Посоветовать что‑нибудь хочешь? – спросил он.
– Скорее – попрощаться на полтора месяца.
– Прощаться – это до могилы. Ты в Ленинград едешь, не помирать.
– Хорошо. Не прощаться. Сказать «до свидания».
– Это другое дело.
Он отпил чай. Помолчал.
– Воронов. Ты в Ленинграде поосторожнее.
– Все говорят.
– Все правильно говорят. Слушай.
– Слушаю.
– Я там был два раза в жизни. В первый раз – после войны, в сорок шестом. Привёз сослуживца – он умирал, я его вёз умирать к матери. Дотащил. Жил ещё неделю, потом умер. Тогда я Ленинград не видел – видел только дорогу, мать его, вокзал и обратно.
– А второй?
– В шестидесятом. Тоже коротко. Меня послали по линии профсоюза, на конференцию. Три дня. Я там увидел кое‑что – тебе пригодится.
– Что?
Митрич поставил кружку.
– Ленинградцы – особый народ. Они тебя сначала будут проверять. Не словами – взглядом, отношением. Ходить кругом. Смотреть, как ты ешь, как говоришь, как несёшь себя. Это у них не от снобизма – это от блокады.
– Блокады?
– Да. У них в каждой семье – свой блокадный опыт. Кто‑то умер, кто‑то выжил, кто‑то спасал. Это поколение – они проверяют людей. Кто свой, кто чужой. Кто выдержит, кто сломается. Это в них въелось так глубоко, что они уже сами не замечают.
– А молодые?
– Молодые – наследуют. Через родителей. Через атмосферу города. Это чувствуется.
Я кивнул. Принял.
– Ещё одно. – Митрич закурил. – Ты там будешь работать с местными ментами. Они – другая школа. Жёстче, циничнее. Они в день видят больше, чем ты в нашем городе за месяц. У них всё быстрее, грубее, голее. Не пугайся – это не значит, что они хуже. Просто такая работа.
– Понимаю.
– И – последнее. Ты меня слышишь?
– Слышу.
– Не все, кто там тебе будет помогать, – будут чисто помогать. Кое‑кто – будет вести. По своим целям. Ты молодой, можешь не отличить. Старайся отличать.
Я смотрел на него.
– Митрич.
– Что?
– Вы говорите так, будто знаете, что меня ждёт.
– Я не знаю. Я знаю только тип города и тип работы. Остальное – твоё.
Он погасил папиросу.
– Иди, опоздаешь.
В четверг я пошёл к Хорю.
Принёс две пачки «Беломора» и бутылку портвейна – он, я знал из разговоров, иногда вечерами выпивал, не сильно, по чуть‑чуть. Не выпивон, а ритуал.
Хорь посмотрел на бутылку. Потом на меня.
– Что‑то случилось?
– Уезжаю на полтора месяца. В Ленинград. С пятнадцатого.
– А.
Он взял бутылку, поставил на полку. Сигареты – в карман.
