Я кивнул. Это было в папке.
– Ты хочешь знать, знал ли я, что подпись была ложью?
– Хочу.
Пауза.
– Знал, – сказал Нечаев. – Неполно. Но знал, что дело закрывают не потому, что это несчастный случай. А потому, что сверху сказали – закрывайте.
– Сверху – это кто?
– Позвонили из прокуратуры области. Областной прокурор сам звонил моему тогдашнему начальнику. Начальник передал Лапшину. Лапшин закрыл. Я подписал.
– Почему подписали?
Он посмотрел на меня.
– Потому что у меня было двое детей, беременная жена и карьера. И потому что я знал: если не подпишу, подпишет следующий, а меня – снимут. Ничего не изменится, только мне станет хуже.
– Понимаю.
– Не понимаешь. – Он погасил папиросу. – Ты молодой. У тебя нет детей. У тебя всё впереди. Ты можешь рисковать. Я в свои сорок семь – не могу так рисковать, как ты в двадцать шесть. У меня – те же двое детей, теперь уже подростки, и старший через два года в институт. Я считаю риски иначе.
Я смотрел на него. Он смотрел на меня.
– Но это не значит, – сказал он, – что я не хочу, чтобы это дело раскрылось.
– А значит что?
– Значит, что я его не возобновлю своим распоряжением. Но если прокуратура откроет – я не буду против. И буду помогать в пределах разумного. Негромко. Без резких движений.
Я кивнул.
– Хорошо.
– Савельева примет?
– Примет.
– Уверен?
– Уверен.
Нечаев снова закурил. Посмотрел в окно.
– Воронов.
– Да?
– Будь осторожен. Это не просто Громов. Это – выше. Там люди, которых я не знаю по именам, но про которых чувствую, что они есть. У тебя теперь будет меньше защиты, чем ты думаешь.
– Я знаю.
– Не знаешь. Но ладно. – Он повернулся ко мне. – Папку возьми. Неси в прокуратуру. Когда Савельева откроет производство – приходи, оформим следственные действия по линии отдела.
Я взял папку.
– Спасибо, Пётр Семёнович.
Он махнул рукой.
– Иди.
Я вышел.
В прокуратуре я был в три. Ирина приняла папку, зарегистрировала в журнале входящих как официальное сообщение от сотрудника угрозыска. Постановление о возбуждении производства она подпишет к концу недели – надо было ещё пройти по формальностям, согласовать с её руководителем.
– Рискованно, – сказала она, когда я выходил. – Но это уже не твой риск.
– Твой?
– Мой.
Я остановился у двери.
– Ира.
– Что?
– Если прижмут – скажи мне. Не одна.
Она посмотрела на меня.
– Скажу.
Я вышел.
В отделе я сел за свой стол. Горелов был на своём, писал. Посмотрел на меня, когда я вошёл.
– Принял?
– Принял. И Нечаев принял.
– Нечаев?
– Он знал в семьдесят четвёртом. Не полностью, но знал, что закрывают не по делу. Сейчас – сам возобновлять не будет, но мешать не будет.
Горелов кивнул.
– Это хорошо. Лучше, чем если бы мешал.
Он отложил ручку.
– У меня новости. По Лапшину.
– Рассказывайте.
– Я запрос отправил ещё в пятницу – по неофициальным каналам, через знакомого в Ростовском управлении. Сегодня пришёл ответ по телефону. Лапшин в Ростове, работает в охране строительного треста, уволился из милиции по собственному в семьдесят шестом, причина ухода в личном деле не указана. Живёт один, жена умерла в семьдесят восьмом, детей нет. Пьёт.
– Пьёт сильно?
– Средне. Работу не теряет, но вечерами – да.
– Связаться сможем?
– Знакомый сказал – если приедешь, организует встречу неофициально. В отдел вызывать нельзя – Лапшин сразу закроется. А в пивной – может быть.
– Когда ехать?
– Когда закончишь с Ленинградом. Сейчас – смысла нет, ты уедешь через три недели.
Я кивнул. Правильно.
– И ещё, – сказал Горелов. – По номеру машины. Я пробил через знакомого в ГАИ – серия «К» с завода «Красный металлург». В семьдесят четвёртом году на заводе было четыре «Волги» с этой серией. Две директорские и одна – Громова. Четвертая – зам директора по производству, Ставровский Николай Иванович.
– Где он?
– В Москве. Перевели в министерство в семьдесят шестом. Курирует отрасль. Полковник в запасе, связи.
Я присвистнул. Тихо, внутренне.
– Значит, одна из этих машин могла быть той ночью в лесу.
– Могла. Ставровский или Громов – самые вероятные. Директорские машины – это с водителями обычно. Две остальные директорские – один директор был в командировке в Харькове в те даты (проверил), второй – умер в семьдесят пятом, деталей не найдёшь.
– То есть: Громов или Ставровский.
– Да.
Я смотрел на Горелова. Он смотрел на меня.
– Это большое, – сказал я.
– Очень.
– Ставровский – министерство. До него не дотянуться.
– Пока – нет. Пока собираем материал. Если выйдем на конкретное – тогда посмотрим, до кого можно дотянуться.
Я кивнул.
– Хорошо. Спасибо, Горелов.
– Не за что.
Он вернулся к своей работе. Я сидел, смотрел на свою пустую страницу блокнота.
Ставровский Николай Иванович. Министерство. Полковник в запасе.
Это было выше, чем я предполагал. Выше, чем Громов. Возможно, это и было то, на что намекал Зимин, когда прислал вырезку.
Вечером я пошёл к Вале‑почтальонше.
Пушкинская 17, первый этаж, квартира два. Я знал дорогу – был там неделю назад, когда познакомился. В руке – пачка «Индийского» кофе из заказа, который Митрич достал для меня через знакомую на базе.
Валя открыла сразу – как будто ждала.
– Воронов! – сказала она, будто увидела родственника. – Заходи, милок.
Я вошёл. Снял пальто, сапоги – в квартире было чисто, она стелила дорожки.
– Я ненадолго.
– Все так говорят. Потом – чай до ночи. Садись.
Я прошёл на кухню. Кот спал на том же стуле, что и в прошлый раз. Валя поставила чайник.
– Я тебе кое‑что принёс, – сказал я. Достал из пакета кофе, положил на стол.
Она посмотрела. Взяла пачку. Понюхала сквозь упаковку.
– Ох, милок. Индийский. Настоящий.
– Настоящий.
– Я это не часто. Знаешь, мне подруга в Ленинграде привозит иногда – сестра моя, Аньку помнишь, я тебе про неё говорила. А здесь – не бывает. Тут только растворимый «Пеле», да и тот с очередью.
– Я знаю.
Она убрала пачку в буфет. Села.
– Зачем такие подарки?
– Я к вам с просьбой.
– Вижу, что с просьбой. Но ты – ты хороший, с тобой приятно. Даже если с просьбой. Что у тебя?
Я помолчал, собираясь. Потом сказал:
– В прошлый раз – я вас спрашивал про письма с Ленинграда. Вы упомянули фамилию отправителя – Гинзбург.
– Упомянула.
– Гинзбург – кому ещё писал на вашем участке? Кроме Осипа Марковича, пятая квартира?
Валя задумалась. Сидела, глядя в чашку, перебирала в памяти.
– Гинзбург, Гинзбург… – проговорила тихо. – Надо подумать. У меня память на фамилии хорошая, но не сразу – надо копаться.
Она молчала минуту. Я не торопил.
– Да, – сказала она наконец. – Был ещё один. Регулярно получал. Примерно год. Фельдман – фамилия получателя. Имя не помню. Жил не на моём участке, но у меня смена иногда перекрывалась с Петровной, соседним участком. Я за неё выходила, когда она болела. Тогда и видела.
– Где жил Фельдман?
– На Ленинском проспекте. Дом восемнадцать, кажется. Или двадцать. Точнее сказать – надо смотреть по карте, я не помню.
– Работал где?
– Преподавал в политехе. Это я знаю – потому что один раз случайно разговорилась с ним в подъезде. Тогда он сам мне сказал. Молодой, не старый. Лет тридцати пяти.
– Получал от Гинзбурга регулярно?
– Регулярно. Раз в две недели примерно. С семьдесят восьмого, может чуть раньше. Год или полтора.
– А потом?
– Потом – прекратилось. В этом году, летом. Примерно в июне. Я помню, потому что как раз в июне Петровна вышла с больничного, я перестала на её участок ходить. Но до этого – регулярно, а потом – ни одного.
Я записывал.
– Фельдман сейчас живёт там же?
– Не знаю. Я на том участке не хожу с июня. Можно у Петровны спросить.
