Хорь курил, смотрел в окно.
– В каком именно месте нашли?
– Пятнадцать километров от города, в сторону Заречной области. У старой вырубки.
– Знаю место. – Он помолчал. – Есть один. Горбатый. Жил тогда в бараке на Лесной, за грибами ходил часто, в том числе в те места. Если что видел – помнит. Память у него хорошая, несмотря на водку.
– Где он сейчас?
– В хибаре за городом. За полустанком, по тропе направо, метров триста. Один живёт. Пьёт.
– Говорить со мной будет?
Хорь подумал.
– Со мной – будет. Один не ходи – может не открыть.
– Поедем?
– Сегодня?
– Сегодня.
Он посмотрел на Ковпака.
– Смену сдам в пять. Жди в половине шестого у станции.
– Договорились.
В половине шестого было уже темно. Зима подходила – темнело рано. Я ждал у сторожки, Хорь вышел в пять тридцать пять. В ватнике, в шапке‑ушанке, валенки. Собаку оставил – Ковпак смотрел из сторожки, недовольный.
– Пешком? – спросил я.
– Автобусом до полустанка. Оттуда – пешком. Километра полтора.
Мы сели в автобус. Ехали молча. В автобусе было тепло и пахло соляркой. Окна запотели – я протёр рукавом, смотрел, как уходит город. Фонари, трубы завода, низкие дома окраины. Потом – лес, поле, снова лес.
Хорь сидел рядом, смотрел вперёд.
– Хорь.
– М?
– Кто такой Горбатый?
– Пьяница. Лет шестьдесят, может, больше. Был на зоне в пятидесятых – первый раз за что‑то несерьёзное, потом ещё пару раз за мелкое. Сейчас – инвалид, пенсию получает, пропивает. Живёт один. Спину повредил в молодости – отсюда горб и кличка.
– Почему он будет говорить?
– Я его знал ещё по зоне – в одну попали в шестьдесят третьем. Он меня помнит. И – он не боится. Бояться ему уже нечего.
Я кивнул.
Полустанок оказался остановкой в поле. Автобус отъехал – мы стояли в темноте, снег под ногами, лес чёрной стеной впереди. Хорь пошёл первым – по тропе, чуть в сторону от дороги.
Мы шли минут двадцать. Тропа виляла между деревьями. Тишина – только снег скрипел. Хорь не говорил. Я – тоже.
Хибара Горбатого появилась в распадке – низкий сруб, засыпанный снегом, одно окно светилось жёлтым. Дым из трубы. Хорь подошёл к двери, постучал – два раза, пауза, ещё один.
Дверь открылась не сразу. Сначала голос – хриплый:
– Кто?
– Хорь. Со мной – свой.
Пауза. Потом дверь открылась.
Горбатый был маленький, скрюченный, в ватнике на голое тело, в валенках. Лицо – в морщинах, щетина седая. Глаза острые. Посмотрел на меня.
– Ментура?
– Угро, – сказал я. – Воронов.
Горбатый посмотрел на Хоря.
– Зачем привёл?
– Поговорить. Не про тебя.
Горбатый подумал. Отступил от двери.
– Заходи.
Внутри было тесно, жарко, пахло куревом, перегаром и чем‑то ещё – жилым, кислым. Печка топилась. Стол, табуретки, лежак в углу, этажерка с банками. На столе – початая бутылка водки, огурцы в банке, кусок хлеба.
Горбатый сел за стол. Кивнул на табуретки – мы сели. Он налил себе в стакан, посмотрел на нас.
– Будете?
– Не буду, – сказал я. – На работе.
– Я тоже, – сказал Хорь.
Горбатый пожал плечом, выпил сам. Закусил огурцом. Вытер рот.
– Говори.
– Семьдесят четвёртый год, ноябрь, – сказал я. – В лесу, у старой вырубки – той, что за вторым полустанком. Нашли мёртвого мужика. Инженер, Потапов. Вы тогда ходили в те места?
Горбатый смотрел на меня. Долго. Потом налил ещё, выпил. Закурил.
– Ходил.
– Что видели?
Он курил, смотрел в печку. Молчал минуту. Я ждал.
– В ноябре, – сказал он наконец. – Точно не скажу, число не помню. Но – в первой половине. Снег уже лежал, но тонко. Я за грибами ходил – поздние, зимние. Опёнки иногда попадаются. Шёл через лес, мимо той вырубки – знаешь, там дорога просёлочная проходит, заброшенная.
– Знаю.
– Ночью шёл. С вечера попал, задержался, возвращался в темноте. Луна была – видно. На дороге, у вырубки, стояла «Волга». Чёрная.
Я напрягся.
– Одна?
– Одна. Мотор заглушен. Я из леса смотрел – не выходил, затаился. Было у меня тогда чувство – не лезь. Чуйка такая.
– Видели людей?
– Двое. Вышли из машины, открыли багажник. Достали что‑то тяжёлое – вдвоём несли. Понесли в лес, в сторону от дороги. Метров тридцать. Потом вернулись без этого. Сели в машину, уехали.
– Лица видели?
– Нет. Темно, далеко. Роста высокого оба. Одеты – в пальто, шапки. Больше не скажу.
– Номер машины?
Горбатый усмехнулся.
– Глаза у меня тогда были получше. Номер записал – цифры, серии. В блокноте писал, потом в избе потерял. Но кое‑что запомнил: две цифры в конце – шестьдесят семь. И серия – завод, номерной. Я знаю, у завода «Красный металлург» своя серия была – «К» с номером. Вот такая и была – «К»‑что‑то‑шестьдесят семь.
Я записывал. Быстро, не думая.
– Почему вы молчали тогда?
Он посмотрел на меня. Долго смотрел.
– Ментура, – сказал он. – Ты молодой. Не знаешь. В семьдесят четвёртом – кто бы меня слушал? Алкаш, судимый трижды, с горбом. Я бы пришёл в отдел – меня бы посадили за клевету на советский завод. Или – просто замяли бы, а потом я бы исчез. Я тогда подумал: видел – и видел. Молчи, старый, живи дальше.
– А сейчас?
– А сейчас – ты пришёл. С Хорём. Хорь – человек свой, он зря не приведёт. Значит, что‑то изменилось. Может, Громова наконец упаковали, я слышал?
– Упаковали.
– Ну вот. Теперь можно говорить. Теперь – нестрашно.
Я кивнул.
– Спасибо.
Горбатый налил третий стакан. Выпил. Поставил.
– Только одно, ментура.
– Что?
– Ты не вздумай протокол писать и меня в свидетели вызывать. Я в суд не пойду – старый, больной, ничего не помню. Для тебя – сказал. Для бумаги – не скажу. Понял?
– Понял.
– Работай дальше сам.
Мы вышли от Горбатого около семи. Снег пошёл – слабый, крупный. Мы шли обратно к полустанку молча. На полустанке ждали автобус – он был через полчаса.
Стояли на остановке. Хорь закурил «Беломор», я – свою «Ляну».
– Спасибо, Хорь.
– За что. Нормально.
Мы стояли, курили. Автобус подошёл в темноте, пустой, тёплый. Сели в конец.
– Хорь, – сказал я тихо, когда отъехали.
– М?
– Если мне понадобится ещё – что‑то подобное, – вы будете?
Он подумал.
– Буду. Пока – буду.
– Спасибо.
Он кивнул и больше ничего не сказал. Я смотрел в окно – темнота, редкие огни, снег в свете фар. Думал: «К»‑шестьдесят семь. Серия завода. Надо проверить, у кого из завода в те годы были машины с такой серией. Это сузит круг.
В пятницу я работал с Гореловым – кража на Кировой, наконец появилась зацепка через одного из грузчиков. Мы его взяли, оформили, он быстро признался в трёх эпизодах. Дело закрылось, один эпизод перешёл к ОБХСС. К пяти всё было оформлено.
В субботу я сидел дома, писал рапорт по Потапову. Не официальный – аналитическая записка, которую я хотел передать Ирине.
Писал часа три. К обеду было готово.
Я излагал: дело Потапова 1974 года, закрытое как несчастный случай. Признаки, указывающие на убийство: ружьё без номера, несоответствие заявленного механизма и обстоятельств, отсутствие у потерпевшего оружия и опыта охоты, показания косвенного свидетеля (не называя имени) о чёрной «Волге» с заводской серией в ночь примерного времени смерти, связь с «Красным металлургом», где впоследствии был арестован Громов А. П. по другому делу. Предложение: возобновить расследование.
Показал Горелову в субботу вечером – он зашёл ко мне в коммуналку специально, чтобы прочитать до понедельника. Прочитал. Два места поправил – сделал формулировки суше, менее эмоциональными.
– Теперь хорошо, – сказал он. – Неси.
– Ей отдельно покажу. До Нечаева.
– Правильно. Если Ирина примет – Нечаеву придётся принимать. Если Нечаев первый посмотрит – может замять.
– Знаю.
Горелов ушёл. Я сидел один, смотрел на свою аналитическую записку. Десять страниц, напечатанные на казённой машинке в отделе – Маша мне дала напечатать в нерабочее время.
