Завтра – воскресенье. К Ирине я не мог прийти в воскресенье просто так, с работой. Это был её единственный выходной. В понедельник с утра – отдам ей в прокуратуре официально.
В воскресенье вечером я остался дома. Починил Нине Васильевне керогаз – она принесла новые фитили, я заменил. Примус заработал, запах керосина ушёл.
– Молодец, – сказала она. – Не ожидала.
– Почему?
– Городские молодые руками не умеют. А ты умеешь.
– Деревенский отец был.
Это было полуправдой. Мой отец – тот, настоящий, в другой жизни, – был инженером, работал с руками хорошо, учил меня. А отец здешнего Воронова – я про него ничего не знал. Но «деревенский отец» звучало правдоподобно, и я уже второй месяц это использовал как объяснение своих неожиданных умений.
Нина Васильевна кивнула. Не стала расспрашивать.
Я поставил чайник. Она села за стол, разложила свою книгу – снова Паустовский, тот же том.
– Почитать? – спросил я.
– Почитай.
Я сел, взял книгу. Она закладкой отметила страницу – я открыл. Рассказ про сбор клюквы – я начал оттуда.
Читал медленно, проговаривая. Мне нравилось читать вслух – не Маше, которой я не успел. Здесь. Нине Васильевне, которая слушала, сложив руки на коленях.
На середине рассказа она сказала:
– Муж у меня читал вслух тоже. По вечерам.
Я поднял голову. Она смотрела в окно, не на меня.
– Следователь, – сказал я. – Вы говорили.
– Говорила. – Пауза. – Пётр. Пётр Сергеевич. Тридцать три года вместе прожили.
Я не закрывал книгу. Держал палец на строке, ждал.
– В шестьдесят втором было дело, – сказала она. – Большое. Он вёл. Против одного человека – тоже большого, тогдашнего секретаря райкома. Дело было не политическое – хозяйственное. Воровство. Петя собрал материалы – прочные, с документами, со свидетелями.
– Закрыли?
– Попросили закрыть. Сначала – вежливо. Потом – не очень. Он не закрыл.
– И?
– Сняли с должности. Отправили на пенсию досрочно, в шестьдесят три. Через два года – инфаркт, умер.
Она перевела взгляд на меня.
– Я знаю, Алёша, ты сейчас тоже во что‑то ввязался. Я вижу, что ты ходишь с бумагами. Что ты поздно возвращаешься. Что у тебя лицо как у Пети тогда. Я не спрашиваю, во что. Это не моё дело. Но хочу сказать одно.
– Скажите.
– Пётр не жалел, что не закрыл. Я потом у него спрашивала – за год до смерти, когда он уже болел. Он сказал: «Если бы закрыл – жил бы с этим. Это было бы хуже».
Она помолчала.
– Я тогда не поняла. Сейчас – понимаю. Есть вещи, с которыми жить нельзя. Лучше без них – даже если дороже.
Я смотрел на неё.
– Нина Васильевна.
– Что?
– Спасибо.
– Не за что. Просто – я не могла молчать. Видишь, и не молчу.
Она кивнула на книгу.
– Читай дальше.
Я читал дальше. Голос был чуть неровный – я выравнивал его через пару фраз. Она слушала, не двигаясь. За окном была ночь, и снег опять шёл – тихо, без ветра, как и всю эту неделю.
В понедельник в девять утра я был у Ирины в прокуратуре.
Она сидела за столом – в тёмном платье, волосы собраны, деловое лицо. Когда я вошёл, подняла голову, увидела папку в моей руке.
– По Потапову?
– По Потапову.
Я положил папку на стол. Сел напротив. Она открыла, начала читать.
Я не говорил – смотрел в окно. За окном двор прокуратуры, голые тополя, дворник чистил снег. Ирина читала минут двадцать. Я не торопил.
Прочитала. Положила папку, сняла очки для чтения – у неё были тонкие, для близорукости, она их носила только за столом.
– Это – возобновление дела против Громова? – спросила она.
– Новое дело. Но Громов – главный подозреваемый.
– Понимаю.
Пауза.
– Алексей, – сказала она. – Я понимаю, что это сложнее, чем просто подать. Там, возможно, будет давление – и на меня, и на тебя.
– Я знаю.
– Ты хочешь, чтобы я приняла?
Я подумал, как ответить. Сказал:
– Я хочу, чтобы ты решала сама. Если скажешь «не сейчас» – я пойму. Если скажешь «нужно больше материалов» – буду собирать. Если скажешь «принимаю» – будем работать.
Она смотрела на меня.
– Подай официально, – сказала она. – Я приму.
Сказано без паузы.
– Точно?
– Точно. – Она постучала пальцем по папке. – Это аналитика хорошая. Косвенный свидетель – слабо, но у тебя есть материал для следственных действий. Тело можно эксгумировать – современная экспертиза покажет больше. Номер машины – пробить по заводу. Лапшина – найти, допросить. Это настоящее дело, не фантазии. Я такие дела не закрываю.
Я кивнул.
– Тогда подаю сегодня.
– Подавай.
Я собрал папку. Встал.
– Алексей, – сказала она, когда я был у двери.
– Да?
– Спасибо, что спросил.
– Что спросил?
– Про решение. Мужчины обычно не спрашивают. Приносят – и ждут согласия.
Я посмотрел на неё.
– Это было твоё дело теперь. Не моё.
Она едва заметно кивнула. Я вышел.
На улице был снег – новый, с утра. Ложился поверх вчерашнего, делал всё снова белым и ровным.
Я пошёл в отдел. Папка в руке была тяжёлая – не весом, а тем, что внутри.
Думал: Горелов с Ириной, два человека. «Я с тобой» и «я приму». Каждый – своим способом. Оба знают, во что ввязываются.
Нина Васильевна – третья. Она не помогает делом. Она помогает тем, что видит и понимает и держит пространство. Её муж не закрыл дело и умер. Она живёт в этом тридцать с лишним лет. Теперь передаёт это мне – не как предостережение, а как свидетельство.
Три человека, которые знают, что я начинаю большое. И все трое – со мной.
Плюс Хорь, плюс Валя, плюс Митрич – которые помогают частями, не видя всей картины, но помогают реально.
В отделе я положил папку на стол Нечаева. Записал на обложке: «От ст. лейтенанта Воронова. Для рассмотрения. С согласованием помощника прокурора Савельевой И. В.». Оставил.
Нечаев придёт к одиннадцати. Прочитает к часу. К двум – вызовет меня.
А пока – я сел за свой стол и начал работать текущие бумаги. Рутину, которую никто не отменял.
За окном шёл снег.
Глава 3
Папка лежала у Нечаева до двух часов.
Он вернулся с совещания в управлении к одиннадцати, зашёл в кабинет, увидел папку. Кивнул дежурному – «пусть заходит, когда прочитаю». Прочитал за два часа. Я это знал – потому что дежурный позвонил в одиннадцать пятнадцать: «Нечаев пришёл, видел папку». А в два ровно Маша‑машинистка пришла ко мне наверх: «К Петру Семёновичу, срочно».
Я спустился.
Нечаев сидел за столом. Папка открыта, страницы перелистаны – видно было, что читал внимательно, карандашом ставил галочки на полях. Он поднял голову, когда я вошёл. Кивнул на стул.
– Садись.
Я сел.
Он смотрел на меня секунд пять молча. Лицо было непроницаемое – служебное. Нечаев умел так смотреть. Не злой, не добрый – никакой.
– Воронов, – сказал он. – Ты понимаешь, что ты принёс.
– Понимаю.
– Скажи.
– Возобновление дела семьдесят четвёртого года, закрытого по указанию сверху. С выходом на Громова и, возможно, на лиц, стоявших над ним.
Он помолчал.
– С согласованием Савельевой.
– Да.
– До меня.
– Да.
– Почему?
Я подумал.
– Потому что мне нужно было понимать, пойдёт ли прокуратура. Если бы вы прочитали первым и сказали «нет» – ваше «нет» было бы административным. Я хотел иметь за спиной её «да», прежде чем идти к вам.
Нечаев смотрел на меня долго.
– Это неправильно по субординации.
– Знаю.
– Но это правильно по существу.
Я промолчал.
Он откинулся на стуле. Закурил – редко у него, только в сложных разговорах. «Беломор». Я подумал ненароком – такая же пачка, как у Хоря.
– Семьдесят четвёртый год, – сказал Нечаев. – Я тогда был зам начальника. Дело Потапова закрывал Лапшин. Закрывал – под моим началом. Я визу ставил.
