Венедикт обернулся и смерил слишком говорливого охранника взглядом. Крайне недовольным взглядом.
— Громовы ж все того… — отозвался тот растерянно.
— Боюсь, эта информация несколько устарела, — Шувалов подвёл Тимофея к нам и встал между Михаилом и Воротынцевым. — Позвольте представиться, Герман Шувалов.
— Твою же ж… — не удержался огневик. — Они же ж…
Пауза затягивалась.
Я даже представлял, о чём думает этот вот человек.
О том, что Мишка сейчас здесь, в его руках. Отпусти? Так исчезнет. И где снова объявится, когда — не известно.
Вдруг да в имперскую канцелярию сразу пойдёт, с жалобой.
И Шуваловы свидетелями.
И то, что они здесь, с его точки зрения не случайность, скорее подтверждение, что Мишка врёт. Что он не просто так прятался, а союзников искал. И вот нашёл. И теперь Шуваловы поддержат его притязания.
И Громовы, которые умерли, но не умерли.
Громовы — старые враги Воротынцевых. А Мишка с ними. И о чём это может свидетельствовать, как не о сговоре? Он не знает, сколько нас, а у страха глаза велики. И вот уже мы представляемся настоящей коалицией, готовой влезть в и без того сложные дела Воротынцевых, пошатнуть с трудом достигнутое равновесие, если и вовсе род не подмять.
Выгодно же.
Шуваловым нужны охотники и выход на ту сторону, а у Воротынцевых всё это есть. И фабрики, которые лишними не будут, и поставки налаженные. Логично же.
Громовы просто воспользуются случаем, чтобы счёты свести. Или вовсе вот род подмять, поглотить остатки.
Складывается.
Одно к одному. И более того, эта вот ловушка вдруг начинает казаться поставленной вовсе не на Мишку. Эта мысль, пожалуй, была последней, пришедшей в голову Венедикту.
— Зря вы сюда пришли, — сказал он Герману.
Венедикт поднял руку, и сила заклубилась.
— Стойте! — крик Германа ударил по ушам. — Нельзя! Здесь нельзя использовать силу…
[1] По одной версии название Смоленского кладбища произошло от названия церкви Смоленской иконы Божией матери. Изначально церковь и кладбище были очень бедными, чтобы поправить имущественное положение, в 1772 году церковь получила исключительное право отпевать детей, умерших от оспы. Именно в это время появилось и ещё одно название церкви и кладбища — оспенные. Позже это место связывали также и с эпидемией холеры 1831 года — тогда на погосте был выделен особый участок под захоронение умерших от этой болезни.
[2] 7 ноября 1824 года Смоленское кладбище оказалось в эпицентре разрушительного наводнения. Водная стихия унесла за собой ограды, вырвала кресты с могил и унесла их на противоположный берег. Там, в течение всей зимы, кресты использовались в казенных учреждениях в качестве топлива. Множество старых захоронений были погребены под слоем наносной земли, и определить их точное местонахождение стало почти невозможно.
Глава 31
Глава 31
Ужасная катастрофа в Париже
Раненый машинист поезда объяснил, что, как он полагает, пожар произошел от того, что металлическая часть вагон-мотора оторвалась и упала на рельс, гуттаперчевая оболочка провода загорелась и зажгла деревянный пол вагона. Всего извлечено до сих пор 84 трупа. Большинство погибших судорожно сжимают в руках носовые платки, лица у них красные, вспухшие и обожженные горячим паром, наполнявшим туннель еще и на другой день утром и сильно затруднявшим работу пожарных. 40 жертв перевезено в морг и 44 в казарму de la Cite
Русское слово [1]
Это красиво.
По-своему, как бывает красива гроза с чернотой кипящего неба, раздираемого молниями. Или вот шторм, особенно если любоваться со стороны.
Солнце родилось в руках Венедикта. Яркое такое. Ослепительное. Оно появилось вдруг, чтобы выплеснуть свет и силу. И я видел, как вскипает от жара воздух. И слышал рычание Тьмы, что раздулась, расправила чёрные крылья, готовая поглотить силу.
Слишком большую для неё силу.
И вой Призрака, рванувшегося к одному из четвёрки прикрытия. Он выпил человека в один вздох и ринулся к другому, спеша убрать ненужные фигуры.
А следом, подбадривая, донёсся вопль Бучи, правда, не испуганный, а злой.
Я видел, как следом за Венедиктом готовятся атаковать сопровождающие. И как выплетается на пути этого огня щит чёрных нитей.
— Уходите, — Герман выдохнул это слово, выкидывая пальцы. И та сила, которую он тщательно собирал, устремилась вперед.
Это всё происходило быстро.
И в то же время — отчаянно медленно, потому что я видел. Каждое мгновенье видел. И напряжённое белое лицо бойца. И то, как пятится Охотник, а с ним и его тварь.
И свет.
И тьму.
И момент столкновения их отозвался в ушах тонким комариным звоном. Звук при этом было до отвращения мерзким, выворачивающим наизнанку.
— Остановись, идиот! Кладбище нестабильно… — крик Германа почти сумел перебить звон. — Не здесь… предъяви… претензии… в другом месте!
Воротынцев не понял.
Или не услышал.
Или не поверил.
Не было второго солнца, но лишь волна чистой жаркой силы. Она потекла, сжигая траву, обращая в пепел всё, чего коснётся. И от этого жара защипало лицо.
А земля стала пеплом.
И задрожал, плавясь от жара, гранит надгробий.
— Чтоб… идиот… Дим, держи… один не выдержу… — Герман говорил отрывисто. А я положил руку на его плечо. Я не особо умею с силой, но её у меня хватает. И если так, то самое время делиться с тем, кто знает, что делать.
Тьма легла у ног, и её силу я тоже отдавал.
А вот Призрак добрался до следующего из четвёрки. Последний, кажется, понял, что происходит что-то не то, если развернулся, выкинув плеть из пламени куда-то в сторону.
Зря. Призрак просто ушёл в сторону.
— Спасибо, — Герман не обернулся, но поток моей силы ухватил. И перенаправил.
Теперь я видел не только солнце, но и чёрные нити, расползшиеся по всему кладбищу. Они уходили в толщу земли, пронизывали и землю, и камни надгробий, и воздух.
Они соединяли мёртвое с живым.
И…
И поглощали Воротынцевскую силу, перенаправляя её… туда⁈ Вглубь? К… так, а что там Герман говорил про кладбище? Оно не восстанет, потому что нет силы?
А теперь?
Мелкая дрожь стала ответом на мои слова.
— Дим… тут, кажется…
— Не кажется, — сквозь стиснутые зубы произнёс Димка. — Это… плохо.
Что? Ещё хуже?
— Вы всё равно не уйдёте, — Венедикту то ли надоело, то ли притомился, но заклятье он оборвал. Руки опустил, встряхнул так, разминая. — У нас больше людей.
Это пока больше.
Призрак убрал и четвёртого, а Тьма заворчала, недовольная, что всё-то досталось ему.
— Боюсь, — Герман тоже опустил руки и огляделся. — Это уже не имеет значения.
Сколько раз в прошлой жизни я смотрел кино про зомби? А в жизни зомбиапокалипсис всё равно иначе выглядит. Хотя без этого опыта я бы прекрасно обошёлся.
Но вот…
Дрожь стала более отчётливой.
— Что за… — Венедикт тоже ощутил. А тварь, крутанувшись у ног Охотника, зашипела. И Тьма приклеилась к ногам. — Твои шуточки, мертвятник?
— Природы, — Герман потёр запястье. — Кладбище давно уже было нестабильно. С ним следовало работать, но…
Толчок заставил Венедикта отступить.
— … без внешних источников силы это состояние, пусть и представляло потенциальную опасность, но лишь потенциальную. Накопление тёмных эманаций — процесс неспешный…
Второй толчок.
Слева.
И тут же третий.
Как будто у нас под ногами дверь, в которую кто-то не слишком вежливо стучится. Тук-тук-тук. И вот прямо тянет сказать, что никого нет дома. Но, чую, не поверят.
— Стоять, — рявкнул Венедикт огневику, который попятился было. — Он просто пугает. У него сил не хватит поднять кладбище.
— К сожалению, — Шувалов оглядывался, близоруко щурясь. — Ни чтобы поднять, ни чтобы упокоить. Уходите, пока…
