Здесь даже комаров нет.
И не только комаров. Призрак, выбравшись наружу, отряхнулся, крутанулся и заворчал. Я ощутил его растерянность, словно и ему на кладбище было неуютно.
Да что тут творится?
— Плохо, — Герман встал и закрыл глаза. — Кажется, я немного недооценил ситуацию. По краю уровень был ниже, а здесь… нестабильность много выше.
Он развёл руки в стороны и сделал вдох.
— Восстанет?
Что-то сразу вспомнились ужастики из той моей прошлой жизни. А ведь в нынешних реалиях зомби — это не фантазия, это вполне себе реальность.
— Нет… не должно. Уровень энергии всё-таки недостаточен. Но выбросы мёртвой силы вполне возможны, а они также представляют опасность, — говорил это Герман спокойно, задумчиво даже. — Мёртвая сила влияет на живую материю…
Он медленно поворачивался, и я видел, как из земли поднимаются чёрные нити, которые тянутся к пальцам, как они обнимают их, бледные и растопыренные. А некромант пальцами этими шевелит, эти нити перебирая, сплетая и сворачивая.
— Я бы попросил… немного отступить. Ваша сила, Савелий, сбивает концентрацию…
— Идём, — Димка дёрнул меня. — Герман сейчас попробует поработать. Развеет избыточную энергию в отдельных точках, это в целом должно помочь. Даже локальная чистая зона способна снизить общее напряжение. Надо будет сказать отцу.
— Скажем, — согласился я. — Тимоха, не уходи.
— Аха, — отозвался тот, впрочем, уходить и не пытаясь. Он наклонился к ближайшему памятнику, выглядевшему просто глыбиной гранита. Надписи, если и имелись, стёрлись, а камень врос в землю.
Ладно, пока покойники лежали смирно, можно было отвлечься и на то, зачем мы сюда явились.
— … несказанно рад вас видеть, Михаил, — старичок выглядел полупрозрачным и до крайности благообразным — седой, аккуратный и с очками. — Признаться, известие о вашей смерти меня весьма огорчило. Всё же печально, когда люди талантливые уходят раньше срока. А такие, как я, вынуждены мучиться…
Замученным он не казался.
Напротив.
Аким Степанович определённо не утратил вкуса к жизни. Глазами Тьмы я оценил и обстановку в домике с его не новой, но солидной мебелью, кружевными скатертями, креслом-качалкой и начищенным до блеска самоваром, что притаился в углу, и самого смотрителя, и стёганый, какой-то совсем уж барский халат на его плечах.
Вельветовые штаны.
Жилет. Витая серебряная цепочка от часов, что выглядывала из кармашка. И даже край кружевного платка. Да выглядел Аким Степанович куда больше дворянином, чем сам Мишка.
И держался спокойно так.
— Вы присаживайтесь, Мишенька… сейчас вот чаю…
Почти спокойно.
Что-то мне в этом старике не нравилось.
— За чаем говорить всяко проще… соболезную по поводу вашего деда. И матушка, да… достойная была женщина.
Он бросил взгляд на часы, что висели над дверью.
Торопится?
Не похоже. Напротив, нарочито медленно возится с чашками, то доставая одни, то охая, что грязные, убирая и доставая другие. То уходит куда-то за вареньем.
— Тьма, скажи Мишке, чтобы уходил.
Чувство опасности нарастало.
— Дим, возвращаемся к твоему кузену. Тимоха, — я огляделся, обнаружив, что Тимоха успел отойти, хорошо, что недалеко. Братцу на кладбище явно нравилось. Он переходил от одной могилы к другой. Иногда останавливался, порой вставал на колени и трогал ограду, если таковая была, а то и камень. — Тим!
Так, орать не надо.
Надо…
Мишка поднялся.
— Извините, Аким Степанович, я выйду ненадолго. Где-то тут младшего своего оставил, надо глянуть…
— Да-да, — старик явно обрадовался.
Чтоб его.
— Только совсем уж не сбегайте, — он нервно хихикнул и снова посмотрел на часы.
Стало быть, ждёт.
Кого?
Или чего? Или…
— Дим, тут сейчас горячо будет. За Тимохой приглянь.
Призрак, повинуясь приказу, летел меж могил, спешил к домику смотрителя, на ступеньках которого появился Мишка. Он держался спокойно, расслабленно даже. Только вот мелкая тень забралась на макушку, вытянула головёнку и крутила ею влево-вправо.
— Миш! — я помахал рукой.
Запах лилий сделался ярче и… свежее? Значит, скоро кто-то умрёт.
И кому дед мог сдать Мишку? Философам? Или…
— Мы тут! — я крикнул громче.
А Тьма, крутанувшись, заворчала.
Остановился Призрак, пригибаясь. А Тимоха разогнулся, прикрывая глаза от солнца. Димка стоял рядом с ним, явно не очень понимая, что делать.
Я видел их.
И побледневшего Германа, что быстрым шагом направлялся к нам, а за ним по воздуху тянулись те самые чёрные нити. И воздух дрожал.
Неслышно.
Невидно.
Ощутимо.
Точно само это место, некстати потревоженное людьми, пробуждалось. И вот уже та самая чёрная паутина, клочковатая, грязная, покрывает стволы деревьев, то ли иней, то ли кокон. Она облепливает ветви, свисая с них. Она протягивается от одной к другой, почти скрывая листву.
И та теряет цвет.
Она ложится поверх гнилого дерева, а может, из него и вырастает, и старые кресты просто разваливаются. И лишь старое здание церкви остаётся вне паутины. Она дотягивается и останавливается, будто упираясь в невидимый барьер.
А я вижу людей.
Они выходят через махонькую боковую дверь, и кажутся настолько ненастоящими, что я почти пропускаю их появление.
— И вправду живой, — этот голос нарушает и окончательно разрушает тишину. — Не наврал, старый хрыч…
— Господа, — Аким Степанович выглядывает на мгновенье. — Не здесь, господа, умоляю…
То есть, это не Философы.
Это так, за Мишкой.
— Что-то ты не очень рад, Венедикт, — и Мишка узнаёт гостя.
— Ты его знаешь? — я встал рядом с Мишкой, пытаясь оценить перспективы.
Четверо.
Этот вот, Венедикт, который тут явно за главного. И с ним трое. Дарники. Один охотник, и два огневика, если я правильно цвет понял.
Сильные.
Ещё четверо расходятся по дуге.
— Родственник мой. Дальний.
— Воротынцев, что ли?
— А это кто? — Венедикта наше появление не смутило.
— Знакомый.
— Интересные у тебя знакомые, Мишенька… — и пальцами пошевелил, этак, с намёком. Вокруг заклубилась сила, намекая, что человек стоит не просто так, но серьёзный.
— Чего тебе надо? — Мишка, кажется, не терял надежды договориться.
Зря.
Эту встречу готовили тщательно. Чтоб… опять убивать придётся.
— Ты ж сам понимаешь, — Венедикт пожал плечами. — Интересы рода превыше всего.
— Детей отпусти.
— Господин! — окликнули Венедикта. — А с этими что…
Тимоха.
И оба Шуваловых.
— Сюда веди, — Венедикт количеству народа не обрадовался. — Вот не понимаю тебя, Мишенька. Тебе ж сказано было, разговор приватный, не для посторонних.
Я слышал, как старик возится за дверью. И засов запирает, и кажется, молится. Вот почему люди, сделав гадость, начинают сразу молиться? Вправду верят, что поможет?
Если поможет, то не нам.
— Я не претендую на место в роду, — Мишка держался спокойно.
— Это мы уже заметили, — кивнул Венедикт. — И будь моя воля, я бы сделал вид, что тебя нет. Но… времена ныне сложные. И даже намёк на раскол, на скандал род уничтожит.
— Тр-р-ра! — сказал Тимоха, когда охотник, прикрывавший спину Воротынцеву, выпустил тень.
Здоровая тварюка.
Похожа на помесь скорпиона и сороконожки. Спереди щупальца, сзади суставчатый хвост с серпом, а тело низкое и приземистое, укрыто сегментами брони.
Призрак взвизгнул то ли от предвкушения, то ли от возмущения, и тотчас надулся, пытаясь казаться больше. А вот Тьма благоразумно растеклась чёрной лужицей, прячась у земли.
— Охотник, — сказал тот, Воротынцевский, на Тимоху указывая. Решил, что Призрак — его? Логично. С виду-то Тимоха повзрослее, посолидней.
А что у него с головой не в порядке, так на нём этого не написано.
— Громов? — этот вопрос прозвучал от огневика, который поднял руки, и сила сделалась бледней. — Тимофей?
