— Переодевайся, — Татьяна сунула свёрток. — Твою форму почистить надо, а то завтра учёба.
Да, да.
И домашка.
Помню.
Одевался я быстро, а тени пробежались по госпиталю, убеждаясь, что всё-то идёт своим чередом. Во флигель тоже заглянули, отметив, что Юрка Демидов спал, но уже не казался умирающим. У постели его сидел отец Яра, а в соседней комнате Серафима Ильинична перестилала постельное бельё, мурлыкая себе под нос песенку.
Николя совершал обход.
Медсёстры раскладывали пилюли по банкам. В общем, тишь да гладь. Разве что в саду людновато. Крепкие молодцы совершенно неболезного вида прогуливались по тропинкам к ограде и обратно. И саму эту ограду без пригляду не оставляли. И в целом-то.
Да, понимать надо.
Кирпич ныне очень дорог. Опасно без охраны оставлять.
Машину Мишка оставил за территорией, и я почему-то не удивился, увидев рядом и вторую, характерного такого солидного обличья, намекающего на статус и состояние владельца. И Шуваловы возле этой машины смотрелись, как родные.
— Привет, — я протянул руку Димке. — А я думал, что ты тоже к Демидовым подался?
— Собирался, но отец хотел, чтобы я к Николаю Степановичу заглянул, на проверку.
— Доброго дня, — а вот Герман лишь кивнул. Его больше занимало то, что за оградой происходит. Вон, шею тянет, вглядывается. Одоецкую высматривает?
Он явно не дурак, сообразил, где искать. Но пока держится в рамках приличия.
Аристократ, что с него взять.
— А вы куда? — уточнил Димка.
— Да… собираемся… Миш, а, собственно говоря, куда мы едем-то?
— На Смоленское кладбище.
Кладбище?
Серьёзно? Кто назначает встречи на кладбище?
— Старое место, — Герман повернулся к нам. — Неоднозначное.
Вот от некроманта слышать о неоднозначности кладбища как-то неприятно, что ли.
— Оно уже пару лет как закрыто, но всё равно. Если не возражаете, я бы вас сопроводил, — причём сказано это было так, что стало ясно — нас сопроводят, даже если мы станем возражать.
— У нас там встреча, — Мишке предложение не понравилось.
— Тем паче, — Германа Мишкины слова не смутили. — Приближаться не станем, но в последнюю неделю дядя имел разговор с Синодом как раз о Смоленском кладбище. Подробностей не знаю, но сам факт беседы настораживает. Синод не любит привлекать сторонних специалистов.
То есть, церковники пошли на поклон к некроманту?
Час от часа интересней.
— Дмитрий, ты можешь пойти…
— Я с тобой, — Димка скрестил руки на груди. — Я не маленький. И вообще…
— И вообще нам некогда, — решил я. — Только чур держаться рядом. Миш, и вправду, может, и лишнее, но если на кладбище неспокойно, то лучше туда с некромантом идти, чем без.
Я бы и Михаила Ивановича, коль такое дело, пригласил. Но пойми-ка, где его искать. Да и время…
— Едем, — принял решение Мишка, правда, сказано это было мрачно. — Держаться в отдалении и если что…
Если что.
Вот не нравится мне эта оговорка. И сама ситуация начинает напрягать.
— Нам не на само кладбище, — пояснил Мишка. — Нам к его смотрителю. Он живёт там, на самом краю.
Уже проще.
Хотя…
Не знаю. Всё равно не нравится.
А в машине нас ждал Тимоха.
— А ты тут откуда⁈ — Мишка вскинул руки и опустил, явно осознавая, что уже проиграл.
— Бу! — сказал Тимоха, почёсывая Бучу, которая расползлась по коленям. Надо же, а она серьёзно так подросла, вон, уже и на два колена хватает. — Еть! Тр-р!
И показал, как рулит.
В общем, дурдом. Но родной.
— На, — Тимоха, явно сообразив, что ему не очень рады, вытащил из кармана слегка помятый пряник и протянул Мишке. — Ам!
— Спасибо, — пряник тот принял и вздохнул, смирившись с обстоятельствами. — Сав…
— Буду приглядывать. Могу вообще с ним на улице остаться, а с тобой Тьму отправить или Призрака. Кстати, ты заметил, что он не просто звуки произносит, а разговаривает?
— Да, Таня говорила, что он меняется. И это заметно. Возможно, когда-нибудь… — Мишка осёкся.
Ну да, то самое «когда-нибудь».
Я забрался на переднее сиденье. Благо, Тимоха сидел спокойно, смотрел в окно и грыз свой пряник.
— Миш, слушай… а такой вопрос. Вчера просто с Татьяной говорили, вот и… а ты думал, как хочешь жить? Ну? Потом? Дальше?
И по взгляду понимаю — думал.
Только мысли выходили невесёлые.
— Просто рано или поздно всё это закончится. Так или иначе.
— Вопрос — как закончится.
Вижу, оптимизм из братца так и прёт.
— Ну, если мы помрём, то, конечно, разницы нет, — согласился я. — Но я всё-таки рассчитываю на иной финал. И вот с Танькой ясно, она замуж выйдет, будет Николя воспитывать. И Тимоху.
— Та, — согласился тот, перехватывая Бучу, которая сунулась было вперёд. Интересно ей, видите ли, как рулить. Мишкина тень, почуяв соперницу, тоже выбралась, устроилась на Мишкином плече и зашипела этак, предупреждающе. Мол, лапы прочь от чужих хозяев.
— А ты?
— У меня вариант один. Учиться, — я поморщился. — Небось, от гимназии амнистия не спасёт.
— Звучит очень… своеобразно, — Мишка явно хотел сказать другое. Потом вздохнул. — Не знаю, Сав. Я пытался как-то вот прикнуть, что да как. Но оно не получается. Точнее получается, что я тут — не пришей кобыле хвост.
Эких он словей нахватался. Сразу видно — окружение сменилось.
— Конечно, можно официально подать высочайшее прошение, если собираешься воскрешать Громовых, чтобы меня признали и ввели в род. Но…
Прозвучало совсем уж обречённо.
— Ты этого не хочешь?
— Не в том дело, чего я хочу. В репутации. Всем станет очевидно, что моя матушка… — он запнулся. — Вела себя неподобающе.
Нагуляла ребенка на стороне и подсунула несчастным Воротынцевым.
— Её репутация будет загублена.
— А ей уже не всё равно?
— Мне ещё не всё равно.
Ясно. То есть, ясно, что речь идёт о вещах, которые я по своему характеру или опыту другого мира, понять не способен.
— Я не стану полноценным Громовым, даже если он, — Мишка кивнул на Тимоху, — очнётся, докажет свою силу и разумность, и примет меня в род. Я останусь бастардом и сыном недостойной женщины.
Вот всё равно это как-то слишком заморочено.
— Более того, человеком, который отплатил растившим его людям чёрной неблагодарностью. Отказаться от рода самому, от имени и семьи — это… нехорошо.
— А то, что они тебя прибьют, если не откажешься?
— Это уже дела внутренние, в которые посторонних посвящать не принято. А вот мой переход в другой род будет, если можно так выразиться, прилюдным. И общество может сделать вид, что приняло и поняло, но не забудет. И вспомнит, когда подрастут мои дети. Если у меня, конечно, они будут. Потому что кто отдаст дочь за человека со столь сомнительной репутацией.
Да.
Всё не просто запущено.
— Оставаться Воротынцевым — это значит сделаться мишенью. Полагаю, те, кто во главе клана, знают об особенностях моего… происхождения. Просто не хотят скандала. Он и по Воротынцевым ударит.
— И что остаётся?
Молчание.
Ничего не остаётся?
— Мишка, у тебя же были планы на свою жизнь.
И он их даже воплощать начал было.
— Были. Слегка изменились. Кое-что понял. Неприятно признавать, но я был довольно наивен, полагая, что смогу уйти из рода и начать собственную жизнь. Но теперь я понимаю, что даже так я был бы привязан к Воротынцевым. И дед, конечно, не обрадовался бы, но его имя всё одно служило бы защитой. Никто бы не сунулся. Даже не потому, что он меня любил и защитил бы. Точнее защитил бы, но не из любви, а чтобы показать силу рода и его готовность отстаивать свои интересы.
— А тебе нужна защита?
— Не мне. Мастерской. Пришли тут с предложением.
— Таким выгодным, что лопатой не отмашешься?
— Примерно. Скорее всего выкупят Никоновы. Это купцы, у них уже есть сеть автомобильных мастерских, вот и расширяются.
— Найдёшь другую.
