Хозяин теней 8 (СИ) - Демина Карина

— Сав, ну не дури. Проведать пришли. Пострадавших. Так что вид прими соответствующий, — на лицо шлёпнулась влажная тряпка.

— Чего…

— Умыться надо. Пока директор в палате у Шувалова. Спрашивает про самочувствие. И не один пришёл, с Георгием Константиновичем.

Чтоб, вот не те люди, которых я хотел бы видеть с утра.

— Вот, давай левый глазик открывайся, правый… — Метелька елозил тряпкой по лицу.

— А ты почему не в школе-то? — отбиваться получалось плохо.

— Так занятия отменили. Там расследуют. Происшествие.

— А, — тряпку я всё-таки отобрал, лицо протёр и не сдержал зевок. — Между прочим, больным полезен сон!

— Так то больным. А ты, когда спишь, на больного, уж извини, никак не тянешь. Больные и раненые не храпят!

— Я не храплю! — возмутился я и сел в кровати. Заскрипел матрац, провис. И Метелька тут же сунул под спину подушку.

— Слушай, — на свежую голову я вдруг сообразил, что мне вчера целый вечер покоя не давало. — А где Еремей-то?

А то у нас взрывы там, завалы и совет в подвале, на котором ему было, что сказать. Он же не появился.

— Уехал, — сказал Метелька, убирая тряпку, в которой угадывалось полотенце, на подоконник.

— Куда?

Даже обидно. Воспитанники чуть не померли в очередной раз, а он уехал! Мог бы хоть слово сказать. Поддержать морально.

Хотя он скорее бы физически затрещину отвесил, глубоко поддерживающую.

— Позавчера ещё. Его кто-то из старых приятелей нашёл… точнее он нашёл. Он давно уже весточку кинул. Про Воротынцева. Того, который в подвале… ну, умер.

Умер. Да, правильный термин.

— Он же с Сургатом связан был крепко. Вот. И не только с ним. Вернее Сургат связан с другими людьми. И если живой, то и связи живые. Еремей и подумал, что, может, есть кто-то, кто слышал там или видел.

Или мимо пробегал.

Логично, однако.

— Ну и весточка пришла от знакомого старого.

Мне этот поворот уже не нравится.

— Он это тебе сказал?

— Мишке. А Мишка мне и Тимохе, когда тот спросил. Ты спал, извини. Мишка и так сказал, потому что беспокоится. Он же собирался туда и обратно, а тут вот подзадержался что-то.

Мишка беспокоится, а я вот, выходит, что и нет. С глаз долой — из сердца вон? Так, что ли? И Еремей молодец. Мог бы сказать. И вовсе, какого он один отправился?

— Он вчера звонил. По тому номеру, ну, помнишь, ты придумал?

Я дотянулся до полотенца, выжал его и приложил ко лбу. Голова ныла. Всё-таки тяжкое это дело — заговоры устраивать. Ну и разгребать их ничуть не легче. Ещё немного и мозги точно через уши полезут.

— Та потаскуха…

И снова имя выпало из памяти. Случайный человек ведь.

— Она. Так просил передать, что есть кой-чего, но проверить надобно.

— Вот взрослый же человек, а полез…

Договорить я не успел, потому что Тьма внутри заворочалась. Ага, стало быть, болезного Шувалова проведали и наш черед настал.

Нет, Еремей — гад.

Ведь опасно же. Очень. Мог бы и Тимоху взять, чтоб приглядел. Он бы не стал соваться близко, а Бучу, чай, никто б и не увидел. Я понимаю, что у него знакомцев хватает, и что авторитет у него имелся, и что те люди не стали бы говорить с чужаком.

Не так, как со своим.

Но всё одно, лезть в одиночку — это… это глупость. Подростковая.

Там… — Метелька покосился на дверь и торопливо поправил одеяло. — Выражение лица сделай нормальное.

— Это какое?

— Не такое, как сейчас. Несчастное. Как у сиротки.

— Сам ты сиротка…

Одеяло я подтянул и откинулся на подушку, а Метелька присел рядом.

— Там твой старый знакомец, который с телефоном всё обустроил, про тебя спрашивал. Хотел, как у тебя минутка выдастся, поговорить. Вот, я и передал, чтоб сюда заглянул. Что? Николай Степаныч тебя сегодня не выпишет. Он сам сказал. И Шувалова не выпишет. Ему старший звонил и велел тут держать. Ну и тебя тоже…

Скрипнули доски.

И дверь распахнулась, обрывая разговор.

— Доброго дня, молодые люди, — Евгений Васильевич изобразил улыбку. А я подумал, что во всей гимназии директор — самая подозрительная личность. Стоит выше всех, обо всём знает, ко всему имеет доступ.

И вообще, у меня паранойя.

От тяжелых условий бытия.

— Доброго, — Метелька вскочил. И я попытался, на что Евгений Васильевич торопливо замахал руками.

— Лежите, лежите, молодой человек… как ваше самочувствие?

— Ничего. Нормально. Только голова болит, — сказал я, между прочим, чистую правду. — Но я готов вернуться к учёбе.

А вот тут уже совсем даже не правда, но это ж мелочи.

Евгений Васильевич покивал головой и обернулся на Георгия Константиновича, который держался за спиной, мрачен и явно недоволен происходящим.

— Учебное рвение — это хорошо. Но и о здоровье стоит побеспокоиться. А потому будем рады вас видеть в гимназии, — сказал Евгений Васильевич, правда, как-то не очень радостно, будто в чём-то заподозрив. — Но не раньше, чем это разрешит целитель.

— Конечно, — я кивнул, подумав, что можно и каникулы бы устроить. Причём мысль была совершенно подростковой, бестолковой, но такой вдруг притягательной.

— Однако сейчас вы в состоянии вынести беседу? Недолгую? Мне крайне важно понять, что произошло.

Так, а вот тут я не уверен, о чём рассказывать.

— Евгений Васильевич, вы присаживайтесь, — Георгий Константинович подвинул стул и поглядел на Метельку. — А вы, молодой человек…

— Нет, нет, не стоит… — Евгений Васильевич взмахнул рукой, — в конце концов, вряд ли он услышит что-то и вправду тайное.

Директор издал нервный смешок.

Ну да, по сравнению с тем, что Метелька слышал, и вправду, ничего тайного здесь не предвидится.

— Тем паче, вашему другу будет спокойнее. Он испытал глубочайшее нервное потрясение, едва не погиб… — Евгений Васильевич печально покачал головой. — А потому не будем усугублять. Дело, как понимаете, крайне серьёзное. Это просто немыслимо! Взрыв и где! В нашей любимой гимназии.

Вот что-то чем дальше, тем меньше я ему верил.

Евгений Васильевич издал горестный вздох.

— Это несчастливый год. Ужасный, просто ужасный… школу того и гляди закроют.

Георгий Константинович кашлянул, напоминая, что не стоит откровенничать с учениками. Вот только Евгений Васильевич его будто и не услышал.

— А учителя? Ещё недавно я каждый день получал стопки писем от желающих преподавать. Самые лучшие, самые именитые учителя желали стать частью нашей большой семьи, а ныне… сперва несчастье с милейшим Павлом Юрьевичем, потом — с Каравайцевым. И вот Эразм Иннокентьевич! Рок! Это не иначе, как рок…

— И нарушение правил! — не выдержал-таки Георгий Константинович. — Сколько раз я говорил, что занятия отдельных личностей и их идеи небезопасны!

И брови сдвинул.

— Уверен, что имел место несчастный случай! — произнёс Евгений Васильевич с нажимом. — Тем паче, что и сам Эразм Иннокентьевич пострадал…

— Вчера он не выглядел пострадавшим, — Георгий Константинович произнёс это в сторону, с видом одновременно несогласным и горделивым.

— У него сильнейший нервический шок…

Почему у меня такое чувство, что я стал участником спектакля, причём самодеятельного. И актёры безбожно фальшивят, так, что у меня зубы заныли.

Я покосился.

Нет, Евгений Васильевич с виду обычный человек. Как и Георгий Константинович. Но вот эта игра… хотя играет только директор. И не понять, почему. Но бездарно.

Совершенно.

— И где нам взять замену? А эти заявления? И газетчики раздули скандал из-за ерунды! И теперь всё висит на волоске. Буквально на волоске! Приходится объединять классы, перекраивать расписание, менять программу! Но если ещё кто-то уйдёт, школу придётся закрывать. А расследование? Жандармерия? И Синод… и… — он всплеснул руками и охнул. — Савелий, нам крайне важно знать, что произошло. Если школу закроют, боюсь, ваша учёба прервётся.

Ну, не то чтобы это вызвало переживания.

— И это весьма опечалит вашу дорогую попечительницу…