В час он встал, попрощался, ушёл.
Я остался с Бобой.
– Алексей.
– Да?
– Это – Алексеев.
– Да.
– Описание совпадает?
– Полностью.
– Берёте?
– Скоро. Слежка работает с вчерашнего дня. Если подтвердится контакт – возьмём.
Боба кивнул.
– Хорошо. После взятия – будет шум.
– Знаю.
– И – звоните в Краснозаводск чаще.
– Буду.
В субботу утром я ехал на Лиговку.
Хорь дал мне явку – Колун. Лиговский проспект, расспрашивай у стариков. Сейчас, перед взятием Алексеева, я хотел получить независимое подтверждение от уголовной стороны: точно ли Алексеев – не блатной мир. Это нужно было для понимания всей структуры. Если уголовники тоже в этом замешаны – иначе строить дело.
Я вышел из метро на «Лиговском проспекте». Лиговка – длинная, унылая, с серыми домами. Не парадный Ленинград – наоборот.
Я зашёл в первую пивную на углу. Малая, задымлённая, у стойки – двое стариков в ватниках. Подошёл.
– Старичков уважаемых хочу спросить, – сказал я тихо. – Где Колуна найти?
Один из них посмотрел на меня. Старый, со сломанным носом, седые волосы.
– Кто спрашивает?
– От Хоря с Краснозаводска.
– Хоря?
– Да.
Он подумал.
– Дом сорок семь, второй двор, четвёртый этаж, квартира восемнадцать. Если дома – встретит. Если нет – не оставляй ничего.
– Спасибо.
Я взял адрес. Дошёл до дома сорок семь. Двор‑колодец, четвёртый этаж. Квартира восемнадцать – последняя в коридоре. Постучал.
Открыл крепкий мужчина лет шестидесяти. Сухой, поджарый, с ясными глазами. В свитере, в тапочках. Не сел – посмотрел, оценил.
– Кто?
– Воронов. От Хоря с Краснозаводска. Усть‑Илимск, шестьдесят восьмой.
Колун прищурился.
– Хоря. – Он покачал головой. – Сколько лет.
– Десять с лишним.
– Заходи.
Квартира была маленькая, чистая. Одна комната, кухня. Стол, диван, шкаф с книгами – ого, у блатного книги. Я не показал удивления.
Колун сел напротив за стол. Налил чай – без церемоний, в обычные стаканы.
– Что нужно?
– Имя – Алексеев Павел Иванович. Бывший эрмитажник. Сейчас – частный посредник по антиквариату. Лиговка, дом сто двадцать восемь.
– Знаю такого.
– Знаешь?
– По имени – да. По соседству же. Он сюда не лезет, мы туда не лезем. Тихий мужик. Не наш, не уголовный. Интеллигент, из своих.
– Ему помогают наши?
– Нет. – Колун покачал головой. – Я бы знал. Он работает один – с какими‑то своими людьми, не из нашего круга. Книжные, художественные. Иногда – проходят какие‑то вещи через его руки. Иконы, автографы. Но не блатным – другим путём.
– Куда?
– Не знаю. Не моя территория. Слышал – на Запад. Но точно – не скажу.
Я кивнул. Это подтверждало.
– Колун.
– Да?
– Спасибо.
– За что. – Он отпил чай. – Ты – мент.
– Да.
– А Хорь – сидевший. Странная пара.
– Так и есть. Но – он мне помог однажды. И я ему – помогаю, чем могу.
– Это – нормально. У нас разные миры, но иногда – пересекаются. Ты – нормальный человек. Я тебе не помогу против наших, но – про чужого скажу, как есть. Про Алексеева – он чужой. Не наш.
– Принял.
Я встал.
– Воронов.
– Да?
– Если будешь уезжать обратно в Краснозаводск – заходи. Чай налью. Хорь тебя посылал – хорошо. Хорь не пускает кого попало.
– Спасибо.
Я вышел.
Слежка за Алексеевым к субботе зафиксировала: каждый день, в районе семи‑восьми вечера, он приходит в антикварный магазин на Литейном – старое заведение, с книгами и предметами быта дореволюционных времён. Внутри – задержится на минут двадцать – сорок. Иногда выходит с маленьким свёртком в руках. Иногда без.
Это был его рабочий пункт.
Савицкий назначил засаду на субботний вечер – двадцать девятое декабря. Группа – он сам, я, два оперативника из его отдела, пара постовых снаружи на всякий случай. Не громко – без формы, в штатском.
В семь вечера мы были в антикварном. Хозяин – пожилой мужчина с эспаньолкой – был предупреждён, спокойно сидел за прилавком, читал. Мы – двое в задней комнате, двое в зале как покупатели, я с Савицким – в подсобке.
В восемь двадцать пять – звонок над дверью. Мы услышали из подсобки.
Голос: «Здравствуйте, Сергей Михайлович. Что‑то новое для меня?»
Хозяин: «Есть. Пройдите в подсобку, посмотрите».
Шаги. Дверь открылась.
В подсобку вошёл человек. Невысокий, худой, в пальто, в очках, с седеющими волосами. Алексеев. Он увидел нас – и замер.
– Алексеев Павел Иванович, – сказал Савицкий. – Управление внутренних дел Ленинграда. Вы задержаны.
Алексеев не двигался секунду. Потом – медленно сел на стул у двери. Не оказывал сопротивления.
– Понимаю, – сказал он тихо. – Этого следовало ожидать.
Допрос мы начали в антикварном – короткий, для протокола задержания. Вышло всё, как нужно: Алексеев пришёл за свёртком, в свёртке – небольшая старинная икона, девятнадцатый век, не самая ценная, но настоящая. Хозяин магазина передал – по «договорённости с одним коллекционером, его попросили хранить». Это была подстава, но Алексеев не знал.
Потом – на Литейный, в Управление. Кабинет Савицкого, я с ним, протокол. Алексеев сидел напротив. Спокойный, бледный, не плакал.
– Павел Иванович. Расскажите всё. От начала.
Он молчал минуту. Потом начал.
– С семьдесят пятого года. После увольнения из Эрмитажа я работал – частно. Оценки, экспертизы для коллекционеров. В семьдесят восьмом – на меня вышел один человек. Через старого знакомого. Предложил – другую работу. Координировать поставки украденных предметов из музеев, по списку, на Запад. За это – деньги, хорошие. Я сначала отказался. Потом – подумал. У меня была язва, нужна была операция, а денег не было. Согласился.
– Кто на вас вышел?
– Гинзбург. Семён Аркадьевич. Доктор физико‑математических наук, профессор ЛГУ.
– Я записываю.
– Записывайте.
Савицкий записывал. Я молчал, сидел сбоку, смотрел.
– Дальше.
– Гинзбург дал мне круг знакомых в музеях. Это были его контакты – научные сотрудники, которые сочувствовали кругу самиздата. Через них я организовал поставки. Каждый раз – по списку от Гинзбурга. Список он получал из Москвы – от какого‑то человека, имени которого мне не называли. Я только знал – что в Москве.
– Москва – что значит?
– Это коллекционер. Богатый. Очень. Я думаю – не один человек, а круг. Они платили – но не деньгами. Я получал западную литературу – большой запас, мог брать сколько хочу для нашего круга самиздата. Гинзбург же – раздавал, что нужно ему.
– Вы лично знаете кого‑то в Москве?
– Нет. Связь – только через одного человека. Курьер.
– Опишите курьера.
– Высокий. Лет сорок пять. В очках. Носит светлый плащ или тёмный – по сезону. Шляпа. Говорит немного. Имени я не знаю.
Это был тот самый, что приходил к сторожу музея атеизма. Я узнал.
– Как часто он приходит?
– Раз в месяц, два месяца. Привозит литературу, забирает то, что я для него собрал. Встречаемся всегда в одном месте – на вокзале, в зале ожидания. Он покупает билет до Москвы, я – провожаю. В руках – обмен.
– Когда следующая встреча?
– Должна была быть второго января. Тогда он привозит литературу за декабрь, я – отдаю, что собрал.
Савицкий посмотрел на меня. Я посмотрел на него.
– Возьмём, – сказал Савицкий. – Возьмём курьера.
– Я больше с ним не встречусь, – сказал Алексеев. – Я – в тюрьме.
– Не вы. Мы вместо вас. Точнее – мы устроим, чтобы он пришёл, а там – вместо вас встретят его.
Алексеев пожал плечом.
– Делайте, что хотите.
Допрос шёл до двух ночи. Алексеев называл имена. Семь сотрудников музеев – те, кто доставал предметы. Гинзбург – главное звено в Ленинграде. Несколько человек из круга, которые знали о механизме, но не участвовали активно. Курьер из Москвы – без имени.
Савицкий записывал. К двум ночи – толстая папка протоколов.
