– Хватит на сегодня, – сказал он. – Алексеев, в камеру. Завтра – продолжим.
Алексеева увели. Мы остались с Савицким. Он закурил. Налил мне чай из термоса.
– Воронов.
– Да?
– Это – большое.
– Знаю.
– Сейчас – половина дела наша, уголовная. Кражи, посредничество, хищения культурного достояния. Это работаем мы – суды, прокуратура.
– Да.
– Вторая половина – политическая. Самиздат, круг Гинзбурга, связи с Западом. Это – не наша. Это – в КГБ.
Я кивнул. Знал.
– Я завтра передаю политическую часть в КГБ. По протоколу, через моего непосредственного начальника. Они возьмут Гинзбурга и круг.
– Понимаю.
– А – ты в этом всём – где?
Я подумал.
– Я – в той связке, которая идёт на Москву. В коллекционере. У меня с ним свой счёт – через Краснозаводск.
– Понимаю.
Он помолчал.
– Воронов. Когда Гинзбург и круг будут взяты – пойдёт удар в обратную сторону. Я тебе говорил. Связи в круге – большие. Они попытаются защититься.
– Знаю.
– И – твоё дело Потапова в Краснозаводске может пострадать. Это – параллельный канал атаки.
– Я в курсе.
– Звони туда сегодня же. Предупреждай.
– Прямо сейчас?
– Да. С Управления – есть прямой телефон, без ожидания.
Я поднялся.
В три часа ночи я звонил Горелову.
Он не спал – Аня подняла трубку, я объяснил, передала ему. Голос его был сонный, но ясный.
– Воронов?
– Юр. У меня тут сегодня – большое взяли. По делу о кражах. Алексеев. С ним связан большой ленинградский круг – самиздат, политика. Передаём в КГБ. Когда они начнут брать круг – будет удар в нашу сторону. По делу Потапова.
– Каким образом?
– Не знаю точно. Возможно – через прокуратуру области, давление на её начальство. Возможно – на Нечаева. Цель – закрыть дело Потапова, пока я не вернулся.
– Понимаю.
– Юр. Слушай. С завтрашнего дня – следи за Ириной. Если что‑то на неё надавят – звони мне сразу. Я в гостинице «Октябрьская», номер триста двенадцать. До конца января.
– Принял.
– И – Нину Васильевну навести. Не часто, но иногда. Просто чтобы быть рядом.
– Сделаю.
Пауза.
– Алёша.
– Что?
– Ты – нормально?
– Нормально. Устал. Спать хочу.
– Спи. Но – после звонка. Спасибо, что предупредил.
– Это моя работа.
– Не только работа. Это – внимание. Спасибо.
– Юр.
– Что?
– Возвращаюсь двенадцатого.
– Жду.
Я повесил трубку. Постоял минуту в холодном коридоре Управления. Потом – пошёл в кабинет Савицкого, взял пальто, попрощался.
– Иди спать, – сказал Савицкий. – Завтра – продолжим.
В гостинице был четвёртый час ночи. Зорин крепко спал, храпел. Я разделся, лёг.
Думал о Гинзбурге. Завтра его возьмут. Послезавтра – пойдут другие. Через неделю – круг будет разрушен.
И – параллельно – где‑то начнут давить на Ирину. Уже начинают. Возможно – звонок прокурору области. Возможно – что‑то другое, ещё менее заметное.
Она там одна. Я – здесь, ничего не могу. Только звонить Горелову, ждать, надеяться.
«Я не отступлю, Алексей. Это моё решение». Так она сказала тогда.
Я закрыл глаза. Заснул не сразу.
В воскресенье утром я проспал до десяти. Зорин уже ушёл – по делам.
Я встал, медленно одевался. В голове – тяжесть от недосыпа, от напряжения. Сегодня мне – к Фельдману, последняя встреча. Потом – в гостинице, ожидать Нового года.
К двенадцати я был на Васильевском, у его дома.
Фельдман открыл. Серый, усталый. Я понял – он узнал.
– Слышал? – спросил я.
– Слышал. Утром по своим каналам. Алексеева взяли.
– Я пришёл сказать сам.
Он кивнул, впустил.
В комнате было тихо. Машинка на столе. Те же книги на полках. То же зелёное окно.
– Чай?
– Не надо. Я ненадолго.
Мы сели.
– Иосиф. Алексеев заговорил. Назвал Гинзбурга. Назвал семь имён в музеях. Дал курьера из Москвы – будут брать второго января на вокзале.
Фельдман кивнул. Лицо было неподвижное.
– Гинзбурга возьмут когда?
– Не знаю. Передали в КГБ. Они возьмут, когда сочтут нужным. Может – завтра, может – через неделю.
– Понимаю.
– И – Иосиф. Будут брать круг. Возможно – вас тоже. Я не могу гарантировать.
– Я знаю.
– Если будут брать – что?
Он помолчал. Подумал.
– Скажу то, что не подведёт людей, которых я не хочу подвести. Гинзбурга – теперь уже бессмысленно скрывать. Курьера – я не знал, и сейчас не знаю. Конкретные имена внутреннего круга – буду молчать.
– Это – статья.
– Знаю.
– Сколько дадут?
– За самиздат – три‑пять. За «антисоветскую агитацию» – больше. Зависит от того, как захотят оформить.
– Жалеете, что не уехали раньше?
– Нет.
– Почему?
– Потому что – здесь была работа. Здесь – был дом. Я не хочу жить в Израиле или в Америке. Я хочу жить здесь, в моём городе, среди моих людей. Если за это нужно отсидеть – отсижу.
Я смотрел на него.
– Иосиф.
– Да?
– Спасибо за все ваши откровенные разговоры. Они – мне очень помогли.
– А вы – мне.
– Чем?
– Тем, что вы – порядочный человек в этой работе. Я думал – все милиционеры одинаковые. Оказывается – не все.
– Не все.
Мы помолчали.
– Иосиф. Если когда‑нибудь после всего – захотите ко мне в Краснозаводск приехать – приезжайте. Адрес – узнаете через Бобу.
– Возможно.
– Прощайте.
– До свидания.
Я встал. Он тоже. У двери – он протянул руку. Я пожал.
– Воронов.
– Что?
– Если Потапов – найдёте всё, что нашёл он, – это будет моё последнее задание. Помочь Ильину, который мне всё рассказал и умер. Это – моё.
– Сделаю, что смогу.
– Знаю.
Я вышел.
На улице был серый день – тридцатое декабря, до Нового года меньше двух суток. Снег падал – медленно, крупный, праздничный. Я шёл по Васильевскому, потом по мосту, потом по Невскому – без цели, просто шёл.
Думал о Фельдмане. Он остался – там, в комнате, со своей машинкой, со своими книгами. Через неделю его возьмут. Через месяц – будет суд. Через три‑пять лет – выйдет постаревший.
А я – поеду в Краснозаводск, к Ирине, к Нине Васильевне, к Горелову. Буду продолжать работу.
Жалел ли я его? Да. Но и – уважал. Он сделал свой выбор и не отступал. У меня – другой выбор. У меня – двойная жизнь, чужое тело, незнание, кто я есть на самом деле в этой системе. Но и я – не отступаю.
Каждый – на своём месте.
Я дошёл до гостиницы. Поднялся в номер. Зорин был – чемоданы рядом с его кроватью, упаковано.
– Алексей. Уезжаю сегодня, в семь поезд.
– Уезжаете?
– Жена просит к Новому году. Я – не сопротивляюсь.
– Понимаю.
– Вы остаётесь?
– Да. У меня командировка до конца января.
– Один Новый год встретите.
– Встречу.
Он улыбнулся.
– Не скучайте. Бутылку коньяка я вам оставлю – она у меня в чемодане, я её не довезу.
– Спасибо, не надо.
– Возьмите. Вам пригодится.
Он достал бутылку, поставил на тумбочку. «Арарат», три звезды.
– Спасибо.
– На здоровье.
К семи он собрался, попрощался, ушёл. Номер опустел.
Я сидел один. На столе – бутылка коньяка. На тумбочке – иконка в нижнем ящике, я знал, что она там. На столе – книга Чехова, нечитанная.
В окне – серый Ленинград, в котором за один день мы взяли посредника и разрушили тонкую сеть.
До Нового года – двадцать восемь часов.
Я сидел и думал – что я буду делать всё это время. И ответа не было.
Глава 9
Тридцать первое декабря я провёл один в номере.
Утром – последние формальности по делу Алексеева. Подпись протоколов, передача папки в политическую часть. Я сидел в кабинете Савицкого и ставил подписи там, где он показывал. Алексеев – в камере. Гинзбурга должны взять в первую неделю января, мне сказали – точно когда, не знают, это уже не наш отдел.
