Зорин уехал – кровать его пустая. Я сидел один. Книгу Чехова открыл, попробовал читать. Не пошло. Закрыл.
К пяти лёг, заснул. Проспал до восьми. Проснулся в темноте, не сразу понял, где я. Включил свет.
Поужинал тем же – шпротами, хлебом. Включил телевизор. Шёл какой‑то новогодний концерт – повторяли вчерашнюю программу.
Спал плохо. Думал. О том, что осталось семь дней до отъезда. О том, что в Краснозаводске сейчас – тоже после Нового года, но не пустой. Там идёт работа, там живут люди, которые мне дороги.
Я хотел домой.
Это было новое чувство – не было его у меня раньше так отчётливо. Краснозаводск стал – домом.
Второго января в восемь сорок пять я был у Управления.
Савицкий встретил у входа, мы пошли к его машине. Он был спокойный, собранный – праздник прошёл, теперь работа.
– Поезд в одиннадцать сорок, – сказал он. – Курьер должен встретиться с Алексеевым в зале ожидания, второй этаж, у касс дальнего следования. Алексеев на скамейке – наша оперативница, женщина, в одежде Алексеева. Курьер подходит, обмен, сразу берём.
– А курьер не узнает её?
– Издалека не узнает. Алексеев – невысокий, худой. Оперативница в его пальто, в его шапке, со спины – похожа. Когда курьер подойдёт ближе, увидит, что не он, попытается уйти – наши его возьмут на выходе из зала. Группа на лестнице, на главном выходе, у такси.
– Ясно.
Мы поехали. На Московский вокзал. Тот самый, на котором я приехал сюда шестнадцать дней назад.
На вокзале была обычная утренняя суета – пассажиры, носильщики, объявления о поездах. Я с Савицким поднялся на второй этаж, мы заняли позицию – у окна, в стороне, видно скамейку с оперативницей. Она сидела, читала газету, в пальто Алексеева, с поднятым воротником.
В одиннадцать пятнадцать в зал вошёл человек – высокий, в светлом плаще, шляпе. Очки. Я узнал по описанию.
Курьер.
Он шёл прямо к скамейке. В руке – портфель. Подошёл, остановился сбоку. Сказал что‑то – наша оперативница не подняла головы, газета закрывала лицо. Курьер сделал шаг, взялся за газету.
Опустил. Увидел.
Замер на секунду. Потом – резко развернулся, пошёл к выходу.
Из‑за колонны вышел оперативник. Из угла зала – другой. Курьер увидел, понял, остановился. Поднял руки – в одной портфель, в другой – пустая ладонь.
– Управление внутренних дел Ленинграда. Вы задержаны.
Курьера повели. Он не сопротивлялся – спокойно шёл между двумя оперативниками. Лица я не разглядел – он был в очках, в шляпе, далеко.
Савицкий кивнул мне.
– Поедем в Управление. Допрос.
Курьер оказался – Кирилл Викторович Хохлов. Сорок шесть лет. Москвич, прописан в Свиблово. По документам – снабженец одной из московских строительных организаций. Часто ездит по командировкам.
Допрос вёл Савицкий. Я сидел в стороне, наблюдал.
Хохлов признавался не сразу – но и не упирался. К двум часам начал говорить. Да, передавал из Москвы посылки. Да, забирал у Алексеева. Знал, что в посылках книги – туда. Что в обратных пакетах – иконы и рукописи – в Москву. Не знал детально, что именно – никогда не открывал. Только курьер, перевозчик.
– От кого получали в Москве?
– От Дмитрия Сергеевича. Имени его я не знаю. Так представлялся. Встречались всегда у одного и того же дома – в Свиблово, недалеко от меня. Он приходил, отдавал пакет, я уезжал в Ленинград. Возвращаясь – отдавал ему пакет от Алексеева.
– Описание.
– Лет шестидесяти. Высокий. Седой. В очках. Хорошо одет – в импортное. Машина – «Волга» белая, с водителем. Сам не садится за руль.
– Должность – кем работает?
– Не знаю. Но – серьёзный человек. По манере, по машине, по тому, как себя держит.
Я записал в памяти. Дмитрий Сергеевич. Москва. Серьёзный человек. Возможно – кто‑то близкий к Ставровскому. Или сам Ставровский. Описание подходит – высокий, седой, в очках, шестидесяти лет.
После допроса Савицкий передал материалы по Хохлову – тоже в политическую часть, через КГБ. Те приедут за ним через день‑два. Хохлов оставался у нас в камере временно, как уголовный.
Я помог Савицкому оформить документы. К пяти всё было готово.
– Воронов.
– Да?
– На сегодня – всё.
– Понял.
– Завтра – уже бумажная работа. Я тебя освобождаю – занимайся своим. У тебя ещё неделя в Ленинграде. Используй её.
– Спасибо.
В среду третьего января я был в гостинице. Утром – лежал, не вставая, до десяти. Потом завтрак. Потом – пошёл на улицу.
Не было плана. Просто гулял. По Невскому до Зимнего. По набережной до Стрелки. На Васильевском – мимо Биржи. На обратном пути – зашёл в книжный, купил пару книг – Хемингуэя в переводе, тонкий томик Тарковского‑отца, стихи. Это всё пойдёт в чемодан, домой. В Краснозаводске такого не достанешь.
К четырём вернулся в гостиницу. Подремал.
Вечером – позвонил Елене. Просто хотел услышать. Она была дома. Я не сказал – что и зачем, просто сказал, что уезжаю двенадцатого, хотел напомнить. Она пригласила в субботу – на чай, на короткое прощание.
– У меня дела – допишу до субботы. Зайду в шесть.
– Жду.
В четверг и пятницу я был в Управлении – оформлял отчёт по командировке. Длинный документ, подробный. Что делал, какие результаты, что передал в политический отдел. Савицкий помогал – где переписать, где смягчить, где подчеркнуть. К пятнице вечером отчёт был готов.
– Хорошо, – сказал Савицкий. – Подпиши, я подаю с моей рекомендацией завтра.
Я подписал.
– Воронов.
– Да?
– Я тебя в этом отчёте – рекомендую к награде.
Я посмотрел на него.
– Не нужно.
– Нужно. Не для тебя – для дела. Когда награждают, дело становится значительнее. Я рекомендую – за участие в раскрытии серии краж в музейной среде Ленинграда. Что соответствует.
– Спасибо.
– И – спасибо тебе. Ты – настоящий. Не часто такие у нас.
Он протянул руку. Я пожал.
В субботу пятого января я был у Бобы.
Лавка работала – суббота, сокращённый день. Боба сидел на своём месте за столом. Увидел меня, кивнул на подсобку. Я зашёл, подождал.
Он закрыл лавку в три. Пришёл, заварил чай. Сел напротив.
– Алексей.
– Да?
– Уезжаешь?
– Двенадцатого.
– Хорошо.
Он отпил чай.
– Я хочу попрощаться. И – кое‑что тебе сказать на дорогу.
– Слушаю.
Он встал, подошёл к стеллажу, взял с верхней полки маленькую книгу. В коленкоровом переплёте, тонкую. Принёс, положил передо мной.
– Это тебе. На память.
Я взял. «Записные книжки» Чехова. Издание тысяча девятьсот двадцать первого года, Москва, со штампами библиотек, с хорошо сохранённым переплётом.
– Боба. Это – антикварная книга.
– Именно. Поэтому – тебе. Чехов любил людей, которые работают тихо. Ты – такой.
– Спасибо.
– Открой.
Я открыл на первой странице. Между страницами лежал листок – четвертушка тетрадного, с тонкой записью.
«Адрес адвоката, который защищает Иосифа: Ферштейн Михаил Давыдович, Литейный 38, контора. Через него – связь с Иосифом, если Иосифу можно будет переписываться».
Я посмотрел на Бобу.
– Иосиф.
– Его взяли вчера, четвёртого января. Утром, в его квартире. Спокойно – он не сопротивлялся. Сейчас – в следственном изоляторе.
– Знал?
– Знал ещё в среду – он мне сам сообщил, через знакомого. Готовился. Ферштейна нанял – это его старый друг семьи. Если Иосифу разрешат переписку – Ферштейн будет передавать тебе письма. Если нет – будет передавать свои сводки о его состоянии.
Я кивнул. Спрятал листок в книгу.
– Алексей.
– Да?
– Зимин будет в Краснозаводске зимой. Возможно – увидитесь.
– Откуда знаете?
– Сказал.
Я молчал.
– Боба. Кто такой Зимин? Я по‑прежнему не знаю.
Он смотрел на меня.
– Я не скажу. Не потому что прячу – а потому что сам не знаю до конца. Знаю – что он работает в системе. Что он давно. Что он – человек чести по‑своему. Что – у него есть свои цели, которые я не всегда понимаю, но в которых я не вижу зла.
