– Он – за меня?
– За вас – насколько ему это служит. Вы – союзники, не друзья. Помните это. Если ваши интересы разойдутся – он будет не за вас.
– Принял.
Мы посидели ещё. Боба рассказал немного – о своих планах. Хочет в феврале закрыть лавку на неделю, поехать в Москву к старому другу. Если Воронов будет в Москве – вот адрес друга, можно зайти.
Я записал.
К пяти попрощались. Боба проводил до двери Лавки.
– Алексей.
– Да?
– Если пишете прозу или стихи – посылайте мне. Я читаю и комментирую. Бесплатно, для своих.
– Не пишу.
– Жаль. Вы могли бы.
Я улыбнулся.
– Может, и начну.
– Может, и начнёте.
В воскресенье шестого января я ехал на Васильевский. Шестая линия, дом тридцать. Анна Серафимовна Костычева.
Я нашёл дом – старая четырёхэтажка, парадная с лепниной, стеклом расписана. Поднялся на третий этаж. Звонок – старый, кнопка‑латунная, нажал.
Открыла маленькая женщина лет шестидесяти пяти. Узнаваемая – похожа на Валю, только тоньше, городская.
– Анна Серафимовна?
– Да.
– Я Воронов. От Вали из Краснозаводска. Она передала привет.
Лицо её осветилось.
– Заходите, заходите!
Квартира её была – однокомнатная, большая по советским меркам, тридцать метров. Книжные полки везде. Кот спал на стуле – серый, длинношерстный, толстый.
– Это Бомбус, – сказала Анна Серафимовна. – Старый, четырнадцать лет. Уже как родственник.
– У Вали – Барсик, тоже толстый.
– Я знаю. Мы по телефону про котов больше говорим, чем про людей.
Она поставила чайник, достала варенье – клубничное. Чашки старые, тонкие.
– Рассказывайте про сестру. Я её не видела уже три года.
Я рассказал – что видел. Барсик жив. Зима в Краснозаводске ранняя, снег с ноября. Валя работает, печёт пироги, вяжет. Кофе любит индийский, я ей привозил. Здоровье – нормальное, без жалоб.
Анна Серафимовна слушала, кивала.
– Спасибо, что зашли. Это редкость – кто‑то от Вали, лично. Обычно – только письма, телефон.
– Она мне сказала – если будет минута, передай. Я передал.
– И ей передайте – я её люблю. И – в марте на Восьмое марта позвоню.
– Передам.
Мы посидели ещё двадцать минут. Она рассказала немного о себе – работает в библиотеке Академии наук, специалист по немецкой литературе. Дочь и сын взрослые, в Москве и в Свердловске. Внуки. Муж умер в восемьдесят первом – то есть не восемьдесят первом, она оговорилась – в семьдесят восьмом.
К семи я попрощался. Она проводила до двери.
– Воронов.
– Да?
– Вы Вале – не родственник?
– Нет.
– А кто?
Я подумал.
– Друг.
Она кивнула. Принимала.
– Хорошо. Друг – это редко. Берегите её. И – она вас.
– Берегём друг друга.
– До свидания, Алексей. Спасибо, что зашли.
Я вышел.
В понедельник седьмого января было православное Рождество. Официально – рабочий день. Но Савицкий пригласил меня на ужин – домой, к семье. «Жена, дети, тихо. Без церкви, конечно – но всё‑таки повод посидеть».
Я согласился.
В шесть я был у его дома – жил он на Суворовском, в довоенной пятиэтажке. Третий этаж, обычная двухкомнатная. Открыла жена – Тамара Ильинична, женщина лет тридцати восьми, с тёплым лицом, в фартуке.
– Воронов? Заходите. Виктор о вас рассказывал.
Дома были дети – мальчик лет десяти и девочка лет семи. Мальчик играл в шашки сам с собой. Девочка читала книгу. Оба посмотрели на меня, поздоровались, вернулись к своим делам.
Савицкий вышел из кухни – в спортивных штанах, в свитере, с полотенцем на плече. Не майор. Просто человек.
– Алексей. Заходи.
В гостиной был накрыт стол. Просто, по‑домашнему – селёдка под шубой, оливье, пироги, варёная картошка с грибами. Бутылка коньяка. Бутылка домашней наливки – рябиновая, как сказала Тамара.
Сели. Дети подсели – поужинали быстро, потом ушли в комнату. Мы остались втроём.
Савицкий налил рюмки.
– За знакомство.
– За знакомство.
Выпили. Тамара пригубила, поставила.
– Виктор много про вас рассказывал, Алексей. Хорошо.
– Спасибо.
– Из Краснозаводска?
– Оттуда.
– Жена там осталась?
Я посмотрел на Савицкого. Он посмотрел на меня – спокойно.
– Я не женат.
– Один?
– Один.
– Жалко. – Она отрезала пирога. – Мужчина один – это всегда жалко.
– Тома, – сказал Савицкий тихо.
– Молчу, молчу.
Он посмотрел на меня. Усмехнулся.
– Жена считает, что любого холостяка надо женить.
– Не любого, – сказала Тамара. – Хорошего.
Я улыбнулся. Это был тёплый дом – простой, без напряжений. Мне здесь было хорошо.
Мы сидели долго. Савицкий рассказывал про детей – старший хочет в военные, вот в чём вопрос. Тамара – против, мать же. Савицкий – сначала тоже был против, но видит, что мальчику это близко по характеру. «Может, и пойдёт. Время покажет».
Брата он сегодня не упоминал. Я тоже не спрашивал. Иногда умалчивание – лучше слов.
В десять я попрощался. Тамара дала пакет – пирогов с собой.
– Это вам в гостиницу. Не мужское дело – пироги дома пропадают, лучше съесть.
– Спасибо.
Савицкий проводил меня до двери. У двери остановил.
– Воронов.
– Да?
– Если что‑то понадобится в Ленинграде – приедешь снова, или письмо напишешь, – мой адрес у тебя есть. Жди ответа. Я – есть.
– Знаю.
– И – не забывай нас.
– Не забуду.
Среду девятого, четверг десятого, пятницу одиннадцатого я доделывал последние формальности. Сдавал ключи в гостинице вперёд – съезжаю двенадцатого утром. Покупал билет на поезд – на тот же шестой, в восемнадцать ноль‑ноль. Прощался с дежурными. С администрацией Управления.
В четверг вечером – звонил Горелову.
– Юр.
– Алёша. Слышу тебя.
– Послезавтра в Краснозаводске.
– Жду.
– Юр. Что у Ирины?
Пауза.
– Алёша, было вот что. Третьего января – после праздников – прокурор района вызвал её к себе. Сказал – пришёл звонок из облпрокуратуры. Запрашивают материалы дела Потапова для проверки соответствия квалификации. Это – первый шаг к тому, чтобы дело передать вышестоящей инстанции.
– И что она?
– Она сказала прокурору – дело идёт, есть материалы, передавать рано. Прокурор – согласился, но не обрадовался. Сказал – собирай папку, вышли в облпрокуратуру копии, как требуют, но дело держи у себя.
– Она передала?
– Передала. На прошлой неделе.
– И?
– Пока – тишина. Но Алёша – мы с ней понимаем, что это не конец. Облпрокуратура изучит копии, потом – снова запрос. Возможно – давление сильнее.
– Как она?
– Держится. Но устала. Не плачет, не жалуется. Просто – смотрю на неё, вижу – устала.
– Скажи ей – я двенадцатого. С двенадцатого – я с ней.
– Скажу.
– Юр. Спасибо.
– Хватит благодарить. Возвращайся.
В пятницу одиннадцатого я зашёл в Эрмитаж – попрощаться с Еленой. Мы договорились. Она была на работе, провела меня через служебный, сидели в её кабинете полчаса.
– Уезжаешь?
– Завтра.
– Передаёшь Нине?
– Передам.
– Алексей. Я в марте приеду. Точно. На Восьмое марта.
– Скажу ей.
Она встала, подошла к шкафу. Достала маленький свёрток.
– Это ей. Платок шерстяной, я связала. Ей нравились всегда такие.
Я взял. Положил в карман пальто.
– Спасибо.
– И – это тебе.
Она протянула вторую вещь – фотографию в маленькой рамке. На ней – она с детьми, из этого года, недавняя. Чёрно‑белая, в простой деревянной рамке.
– Зачем мне?
– Просто – на память. Что мы встречались. Что в Ленинграде у тебя – есть человек.
Я взял.
– Спасибо, Елена.
– До свидания, Алексей.
Я ушёл.
В пятницу вечером я собрал чемодан. Книги от Бобы, от Хемингуэя, от Тарковского – на дно. Иконку Нины Васильевны – туда же, в платке. Фотографию Елены – между книг. Платок для Нины – отдельным свёртком, чтобы не помялся. Свои вещи – поверх.
