Чемодан стал тяжелее, чем когда я приехал.
Я сидел на кровати, смотрел на него. Думал – что я теперь везу обратно. Двадцать восемь дней Ленинграда. Дело – раскрытое. Имена – записанные в памяти и в блокноте. Книги. Иконку, которую я не вынимал из ящика весь срок. Пироги – я их съел все за первую неделю, как Зорин и предсказывал, плохо хранятся.
И – людей. Бобу. Фельдмана, который теперь в тюрьме. Савицкого с его семьёй. Елену с её детьми. Анну Серафимовну с её котом. Хохлова – взятого курьера. Алексеева – в камере. Гинзбурга – взятого где‑то на этой неделе, по линии КГБ, я не знал точно когда.
Каждый – в моей памяти. Каждый – на своём месте.
Я лёг. Заснул быстро.
В субботу двенадцатого января в восемь утра я был на Московском вокзале.
Поезд номер шесть стоял у платформы – длинный, заснеженный. Я нашёл свой вагон – четвёртый, нижняя полка. Проводница – другая, не та, с которой я ехал сюда.
Я зашёл в купе. Положил чемодан, сел.
Минута до отправления. За окном – серый ленинградский январь, перрон, провожающие. Я не ждал никого – Савицкий попрощался вчера, других некому. В этом городе у меня не было дома.
Поезд тронулся. Качнулся, плавно пошёл.
Вокзал уходил. Я смотрел в окно – последний раз. Потом – улицы, потом – окраины, потом – поля.
Ленинград остался за спиной.
Я ехал восемнадцать часов. Спал, читал, смотрел в окно. Думал – об Ирине. О том, что она ждёт. О том, как я её увижу.
В купе ехали другие пассажиры – пожилая пара, ехавшая в гости в Москву, и молодой человек, военный, ехавший на службу. Они говорили между собой. Я молчал.
К утру – Москва. Вокзал, переход, второй поезд – маленький, до Краснозаводска, двенадцать часов. В дневное время.
В одиннадцать тридцать – Краснозаводск.
Я смотрел в окно. Поля, заснеженные. Деревеньки. Перелески. Знакомые виды – я их видел уже месяц назад, в обратную сторону. Сейчас – возвращался.
К одиннадцати тридцати поезд замедлился. Платформа – родная, узкая, низкая.
Я взял чемодан, вышел в тамбур.
Поезд остановился. Дверь открылась.
На платформе стоял Горелов. Один. В милицейской шинели, без головного убора. Щёки красные от мороза.
Увидел меня. Поднял руку.
Я спустился. Подошёл.
– Юр.
– Алёша.
Он обнял меня – крепко, по‑мужски, неловко. Я обнял в ответ.
– Доехал.
– Доехал.
Мы стояли минуту. Потом он отступил.
– Поехали в отдел?
– Поехали.
Мы пошли по платформе. Я нёс чемодан. Снег под ногами скрипел – настоящий, краснозаводский, не ленинградский.
– Юр. Как Ирина?
– Жива. Утром позвонила – узнавала, когда твой поезд. Сказала – будет в прокуратуре до пяти. Если хочешь – заходи.
– Зайду.
– Ну тогда – в отдел. Час побудем, потом отпущу.
Мы шли к машине. Я смотрел на город – вокзальная площадь, серое здание управления железной дороги, дальше за ним – улицы, дома, моя улица где‑то там, моя коммуналка.
Краснозаводск.
Я приехал.
Глава 10
В понедельник четырнадцатого января я проснулся в шесть.
Лежал секунду – не сразу понял, где я. Тёмная комната, тёплая. Кровать под одеялом. Запах коммуналки – старого дерева, чуть‑чуть еды от соседей.
Краснозаводск. Дома.
Я провёл рукой под матрас – у изголовья. Тетрадь – на месте. Углы загнуты так, как я их оставил месяц назад. Никто не трогал. Я выдохнул – сам не понимая, что напрягался.
Встал. Оделся медленно. На кухне Нина Васильевна уже была – за столом, с чашкой чая, как всегда.
– Алёша.
– Доброе утро.
– Как спалось?
– Не сразу заснул. Потом – крепко.
– Понятно. Чужие постели не сразу отпускают.
Я налил чай. Хлеб с маслом. Вчера вечером я приехал поздно – после прокуратуры, после короткой встречи с Гореловым в отделе. Нина Васильевна ждала меня. Поужинали вдвоём, я отдал ей платок от Елены и фотографию – «вот, как просили». Она долго смотрела на снимок, не комментировала. Платок – провела рукой, сказала: «Леночка вязала. Помню её петли». Сложила, убрала в ящик.
Сейчас, утром, она была – спокойная. Как всегда.
– Сегодня – в отдел?
– Да. К девяти.
– Завтра – пироги испеку. Для нас и для Ирины.
– Спасибо.
Я ел. Думал – она сказала «и для Ирины». Раньше Ирину она по имени не называла так. Что‑то изменилось за месяц моего отсутствия.
– Нина Васильевна.
– Что?
– Что нового было, пока меня не было?
Она подумала.
– Геннадий не пьёт. Уже два месяца. Впервые за десять лет.
– Хорошо.
– Очень хорошо. Сын его, Пашка, школу заканчивает в этом году. Геннадий хочет, чтобы поступал в техникум – по электротехнике. Пашка хочет в армию. Спорят. Тихо, без крика, но видно.
– Юра – заходил?
– Юрий Михайлович – да, два раза. На прошлой неделе и на этой. Просто чай попить, спросить как. Хороший человек.
– Ирина?
Пауза. Она посмотрела на меня.
– Не приходила сюда. Я её редко вижу.
– Знаете, что у неё было?
– Что?
– Давление по делу.
Нина Васильевна помолчала.
– Не знала. Догадывалась.
– Догадывались?
– Я её не близко знаю, но – вижу её в магазине, на улице иногда. Лицо у неё в декабре было – тяжёлое. Я это заметила.
– Она держится.
– Знаю, что держится. Я тебе говорила – она сильная.
Я кивнул.
– Иди, – сказала она. – Опоздаешь.
В отделе в девять без пяти меня встретил Горелов – у входа.
– Алёша. Нечаев ждёт.
– Сразу?
– Сразу. Он сам пришёл рано, специально. Сказал – как только Воронов появится – ко мне.
Я снял пальто, пошёл в кабинет Нечаева.
Пётр Семёнович сидел за столом, в форме, в очках. Перед ним – мой отчёт по командировке, который я отправил из Ленинграда телеграммой ещё до отъезда. Он его уже прочитал – листы с пометками.
– Воронов. Садись.
Я сел.
– Прочитал твой отчёт.
– Принял.
– Большое сделал. Не ожидал – но рад. Савицкий тоже доволен – он мне послал отдельную записку, с рекомендацией к награде.
– Знаю.
– Но я сейчас не про награду. Расскажи мне – то, что в отчёт не вошло. Что у тебя своего.
Я подумал. Решил – сказать значительно больше, чем в отчёте.
– Алексеев – взяли. Он назвал круг в Ленинграде – Гинзбург и ещё семь имён в музеях. Передали в КГБ – теперь это их работа, кто и как сядет.
– Знаю. Это в отчёте.
– Дальше – взяли курьера из Москвы. Хохлов. По его словам, в Москве у него был контакт – Дмитрий Сергеевич, без фамилии. Описание: лет шестидесяти, высокий, седой, в очках, машина «Волга» с водителем.
Нечаев слушал, не перебивал.
– Описание похоже на Ставровского.
– Ставровский – это бывший зам директора, переведённый в министерство в семьдесят шестом?
– Да. Горелов про него собирал материал – машина с серией К‑67 в Краснозаводске была в его распоряжении в семьдесят четвёртом.
– Помню.
– Я думаю – Дмитрий Сергеевич это он. Или – кто‑то близкий к нему. Если по фотографии Ставровского показать Хохлову – он опознает или не опознает. Это будет связь Краснозаводск – Ленинград – Москва, замкнутая.
Нечаев откинулся на стуле. Долго молчал.
– Воронов.
– Да?
– Ты понимаешь, куда это идёт.
– Понимаю.
– Министерство. Москва. Полковник в запасе со связями.
– Знаю.
– Это – другая весовая категория. Это не Громов. Это – людей убирают, дела закрывают, командировки отзывают.
– Знаю.
Он смотрел на меня. Долго.
– Ты – будешь идти?
– Буду.
– Один?
– Не один. С Гореловым. С Ириной. С теми, кто согласится.
– А я?
– Я не прошу вас.
– Я знаю, что не просишь. – Он помолчал. – Но я подумал, пока тебя не было.
– И?
– Я тебе говорил – мне сорок семь, у меня дети, я в свои годы не могу рисковать так, как ты. Это правда. Но и – я не могу больше делать вид, что не вижу. Я уже один раз промолчал в семьдесят четвёртом – по Потапову. Если промолчу и сейчас – не выживу с этим. Это уже про самого себя.
