Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел

К часу всё было закончено. Савицкий встал, протянул руку.

– Воронов. С наступающим.

– И вас.

– Где встречаешь?

– В номере.

– Один?

– Один.

Он посмотрел на меня, подумал.

– Может, к нам? Жена готовит, дети будут.

– Спасибо. Но – нет. Я хочу один.

– Понимаю. – Кивнул. – Тогда – после Нового года, второго января. Курьера будем брать. Вокзал. Если хочешь – можешь приехать смотреть. Не вмешиваться, просто посмотреть.

– Хочу.

– В девять утра у меня в кабинете. Поедем вместе.

– Принял.

Я вышел.

Купил в гастрономе на Невском еды – банку шпрот, колбасу варёную, хлеб, несколько мандаринов. В очереди постоял за бутылкой шампанского – «Советское», полусладкое, всё, что было. Заплатил, нёс в гостиницу.

В номере сел разбирать. Бутылку Зорина – «Арарат» – поставил рядом с шампанским. Получился маленький стол: коньяк, шампанское, шпроты, мандарины. Хлеб. Праздничный набор холостяка в командировке.

Включил радио – оно стояло на тумбочке, я раньше не пользовался. Поймал волну. Шла обычная программа – какая‑то лекция о международном положении. «Афганская революция выходит на новый этап развития. Советский Союз оказывает братскую помощь дружественному народу…»

Я выключил.

Сел у окна. Смотрел на улицу. В Ленинграде темнело рано – к четырём уже сумрак, к пяти – ночь. На улицах людей было больше обычного – все спешили домой, к столам.

Мне идти было некуда.

В семь я зажёг настольную лампу. В восемь спустился в столовую гостиницы – поужинал последним советским ужином уходящего года: салат «Оливье» в маленькой тарелке, котлета с пюре, кисель. В столовой было шумно – командировочные, как и я, не уехавшие. Сидели парами, по три, разговаривали. Я ел молча, в углу.

Вернулся в номер. Включил телевизор – «Юность», старый, ламповый, с большим круглым экраном. Сначала шёл какой‑то концерт. Потом – поздравление трудящимся. Потом – Брежнев.

Леонид Ильич стоял за трибуной, медленно говорил. Голос – тяжёлый, шепелявый, с длинными паузами. Я слушал. В моей жизни это поздравление я смотрел много раз – в записи, в документальных фильмах. Сейчас смотрел вживую, по советскому телевизору, в Ленинграде. Брежнев был ещё жив. Жить ему оставалось – три года.

«Дорогие соотечественники! Уходящий тысяча девятьсот семьдесят девятый год был годом напряжённой работы советского народа…»

Я открыл бутылку коньяка. Налил себе в гостиничный стакан. Выпил.

«В уходящем году наша страна одержала новые выдающиеся победы…»

Я налил ещё. Выпил.

«Совет Безопасности ООН в текущем месяце единогласно принял резолюцию…»

Брежнев говорил про успехи в сельском хозяйстве, про достижения в освоении космоса, про укрепление дружбы народов. Он не упомянул Афганистан. По его речи нельзя было догадаться, что неделю назад страна вошла в десятилетнюю войну.

Я подумал: он сам, скорее всего, верит в то, что говорит. Или не верит, но прощается с уходящим годом так, как привык – как Генеральный секретарь, который должен поздравить народ. Афган для него – рабочий вопрос, обсуждённый в Политбюро. Он не знает, что это будет.

Я знал.

Я налил третий стакан коньяка. Выпил его не закусывая.

В одиннадцать пятьдесят пять Брежнев замолчал. На экране пошли куранты Спасской башни. Звонкие удары – двенадцать раз.

Я открыл шампанское – пробка хлопнула в пустом номере, зазвучало громко. Налил в чистый стакан. Стоял у окна. Слушал.

Двенадцать ударов.

Тысяча девятьсот восьмидесятый.

Я выпил шампанское. За окном где‑то – крики, хлопки. Соседи в гостинице в номерах пили, смеялись. Я слышал через стены.

Восьмидесятый год. Олимпиада летом. Бойкот западных стран – США, Япония, Германия не приедут. Через два года – смерть Брежнева. Через три – Андропов умрёт. Черненко проживёт год. Потом – Горбачёв, перестройка, Чернобыль, Афган выведут в восемьдесят девятом, развалится страна в девяносто первом.

Я знал всё это. И сидел один в номере гостиницы «Октябрьская», в первую минуту нового десятилетия, с шампанским в стакане.

Подумал о Маше. Сейчас в моей прежней жизни ей было – двадцать. Студентка, наверное, в институте. Если бы я не попал сюда – она бы продолжала жить там. Может быть, сейчас встречает Новый год с друзьями. Без меня.

Здесь – её ещё нет. Не родилась. Не родится – потому что её мать, Зоя, тоже ещё ребёнок, ей сейчас восемь лет, она в Ярославле живёт с родителями. Она не знает, что её дочь – будет, и что эта дочь будет потеряна.

Я сидел и думал – где сейчас Зоя в свои восемь лет. Маленькая девочка, ходит в третий класс, любит куклы. Через десять лет встретит меня в Москве – мы оба будем студентами. Через тринадцать – поженимся. Через четырнадцать – родится Маша. Через двадцать с чем‑то – Маша умрёт. Через ещё несколько лет – я попаду сюда.

Эта последовательность была – чёткой и невозможной одновременно. Чёткой по фактам. Невозможной – потому что я сейчас был в моменте до всего этого, и всё это будущее у меня в голове, а у мира – ещё нет.

Я налил ещё коньяка. Выпил.

Подумал о Нине Васильевне. Она сейчас, в Краснозаводске, тоже встречает Новый год. Наверное, одна на кухне, с бокалом домашнего вина. Может, с Геннадием – он недавно завязал, если ему хорошо. Думает, наверное, обо мне – если думает. И о Лене – точно думает, я знаю.

Подумал об Ирине. Она тоже одна – у неё нет родственников в Краснозаводске, мать в Сочи, отец давно умер. Скорее всего, у себя в квартире, может быть, с книгой. Думает обо мне – я надеюсь.

Подумал о Горелове. У него семья – Аня, дети. Ёлка, мандарины, пельмени. Шумно, тепло. Он тоже думает обо мне, я уверен.

И – о Зимине. Где сейчас Зимин? В Москве, возможно. Или в Ленинграде. Он тоже – где‑то встречает. Я о нём ничего не знаю – есть ли у него семья, есть ли ёлка. Возможно, и он сейчас один. Возможно – нет.

Я налил последний раз. Не пил – поставил стакан на стол. Лёг на кровать в одежде. Свет не выключал.

«Иван Иваныч, дайте мне один билет в Бологое…»

По телевизору шла «Ирония судьбы» – первый показ после премьеры. Я смотрел её много раз в той жизни. Каждый раз – на каждом Новом году, как ритуал. Сейчас – смотрел впервые в этом мире, в декабре семьдесят девятого, когда фильму всего четыре года, и зрители ещё не знают каждую реплику наизусть.

«Мне в Ленинград не надо… Ой, я в Ленинграде…»

Я смотрел и улыбался – впервые за вечер.

Заснул на середине, в одежде, со стаканом коньяка на столе. Свет горел всю ночь.

Первое января.

Я проснулся в десять. Голова не болела – выпил мало. Просто – тяжесть от ночного бдения, пустоты, мыслей.

Встал, умылся, поел оставшегося – шпроты с хлебом, мандарин. Чай.

Город за окном был тихий. Снег шёл всю ночь, лежал свежий – никем не примятый. Машин на улице – единицы. Прохожих – почти нет.

Я надел пальто, шапку. Вышел.

Ленинград первого января был – как чужой город. Я ходил по Невскому – он был пустой. Витрины тёмные, магазины закрыты. Гостиный двор – заперт. Ни машин, ни троллейбусов. Только редкие прохожие – кто гулял с собакой, кто шёл от друзей домой.

Я дошёл до Невы. На набережной никого. Мост через Неву – пустой. Вода тёмная, сверху корка льда у берегов, посередине – открытая, дымящаяся от мороза.

Я стоял на мосту минут десять. Смотрел на Петропавловку – золочёный шпиль, кресту над ним. На Зимний – серо‑зелёный, длинный. На Адмиралтейство.

Город был – неподвижный, прекрасный, отдельный. Как декорация. Все люди ушли куда‑то в дома, к столам. Город остался. Город всегда остаётся.

Я подумал – возможно, это и есть основное в Ленинграде. Город важнее людей. У нас в Краснозаводске – наоборот. Здесь – наоборот.

Это было прозрение, маленькое, неважное. Я его записал в блокнот, потом вырвал страницу – чтобы не нести с собой. Шёл дальше.

К двум я был в гостинице. Поел в столовой – она работала, но почти пусто. Поднялся в номер.