Новый каменный век. Дилогия (СИ) - Белин Лев

– Как нога? – спросил я без предисловий, опускаясь на корточки рядом.

– Чешется, – буркнул он.

– Это хорошо. Значит, заживает.

Я осторожно начал проверять шину, пробуя натяжение ремней. Всё держалось крепко, без излишнего давления. Затем принялся снимать старую повязку. Отёк заметно спал, краснота стала не такой угрожающей, больше розоватой. Но я не ограничился взглядом. Я наклонился и понюхал рану. Неприятных запахов не было. Лишь лёгкий аромат мёда, ивы и влажного мха.

– Зачем нюхаешь? – спросил Ранд, наблюдая за мной с непонятным выражением.

– Ищу духов гнили, – ответил я просто, готовя свежий сфагнум, пропитанный отваром. – Их нет. Значит, всё в порядке.

– Хм, – он хмыкнул и замолчал, пока я накладывал новую повязку.

Работа была почти закончена, когда он заговорил снова:

– Ты понимаешь, что из‑за тебя община умрёт?

Я посмотрел на него, опешив от такой наглости. Так и хотелось сказать: «Ну и говнюк ты».

– Ты пытался меня убить, – сказал я спокойно. – А теперь говоришь такое?

– Ты должен был умереть, – Ранд сказал это как констатацию факта, без злости. – Горм стареет. Становится мягче. Мягкому, слабому волку нельзя вести стаю.

– А стоит ли вести стаю тому, кто не держится своих слов? – спросил я. – Тому, кто не думает о том, что делает? Ты уже несколько раз подвергал людей племени опасности… Забыл? А я нет.

– Это неважно, – отрезал Ранд. – Если сил недостаточно, чтобы выжить, то ты всё равно умрёшь.

В его глазах горел холодный, почти фанатичный огонь. Я почувствовал, как внутри что‑то сжимается.

– Руши тоже был слаб? – спросил я прямо.

Ранд не моргнул. Его лицо не дрогнуло. Ни один мускул.

– Да. Он был слаб.

– Значит, всё то, что ты говорил… о брате, о мести… было лишь для того, чтобы подставить ногу Горму?

– Община с каждым годом становится ленивее, – сказал Ранд, глядя куда‑то поверх меня, в пространство своих мыслей. – Слабее. Старики, женщины… они ждут охотников. Ждут, когда им принесут пищу. Все эти… – он с презрением выплюнул слово, – … старейшины. Они говорят о Белом Волке. Говорят, что нужно терпеть, ждать, жить так, как завещали предки. Но куда это ведёт? К чему? Охотники умирают. В общине всё больше стариков, не способных держать копьё, и детей, что растут в пещере, слушают стариков, которые позабыли, как держать копьё. А дальше… дальше они умирают там, на Великой Охоте. Потому что недостаточно учились. Жались к сиське женщины. Объедались, не зная голода. Не зная, что еды в какой‑то момент может просто не стать.

Он перевёл на меня тяжёлый взгляд.

– Горм был сильным охотником. Я был мал, а он тогда мог в одиночку убить великого оленя. И я видел, как он… как Вака… приносят всё меньше еды. Как они оба стареют и слабеют. Как притупляется их нюх. Как они становятся мягкими.

– Это неизбежно, – сказал я. – Таков устой природы. Сила уходит с годами.

– Когда Вака был полон сил, – проговорил Ранд, и в его голосе впервые прорвалась старая детская боль, – он избивал меня, если я не мог сказать по следу на земле, кому он принадлежит. Он оставлял меня без еды, если мой дротик убивал зверя не сразу. А Руши… его он не бил. Потому что тоже стал мягким. И слабым. Поэтому Руши и умер. Потому что его учил жить слабак. Трус. Совсем другой Вака. Не тот, что учил меня.

В моей голове, словно эхо из другого мира, прозвучала знакомая цитата: «Тяжёлые времена рождают сильных людей. Сильные люди создают лёгкие времена. Лёгкие времена рождают слабых людей. Слабые люди создают тяжёлые времена».

Я смотрел на него и не знал, что чувствовать. Отвращение? Да. Ужас? Безусловно. Но где‑то в глубине – понимание.

– Какие бы причины у тебя ни были, – сказал я тихо, но чётко, вставая, – я не собираюсь тебя прощать. И не собираюсь умирать. Я выживу. Во что бы то ни стало.

Ранд медленно кивнул. В его взгляде не было ни одобрения, ни вражды.

– Да. Теперь я вижу это. И вижу то, что если Горм будет вести стаю и дальше… то ей не жить.

Я замер. Я не ожидал, что его слова так во мне отзовутся. Не согласием, нет. Но тяжёлым, тревожным звоном правды в его болезненных, извращённых рассуждениях.

– Рана в порядке, – глухо сказал я, больше не глядя на него. – Следующую поменяет Уна.

Я вышел из шалаша. Свежий воздух ударил в лицо. А я всё думал. Раньше мне казалось, что месть лишь дополняла желание Ранда быть вождём. Но теперь я осознавал, что желания мстить не было. Что он не просто обиженный ребёнок. Не просто жадный до власти мужчина. Теперь я видел, что на самом деле руководствовало им. Это была настоящая идеология, насколько применимо это слово в этой эпохе. Жестокая, циничная, но выстраданная и логичная в своей чудовищности.

Я шёл по стоянке, не видя людей вокруг. В ушах звучали его слова: «Если Горм будет вести стаю и дальше… то ей не жить». И самое страшное было в том, что часть меня – та самая, что помнила историю тысячелетий, – не могла с этим не согласиться.

На улице меня встретила непривычная суета. По стоянке пробежал возбуждённый гул, люди стали выходить из шалашей, бросать работу. Охотники возвращались.

Я остановился, приглядываясь. Из‑за деревьев появилась группа усталых мужчин, согнувшихся под тяжестью добычи. Несколько козлов, перекинутых через плечи, связки зайцев, болтающиеся у поясов птицы. Стандартная добыча. Но мой взгляд сразу выхватил Ваку. Он шёл впереди, и на его плечах, в отличие от других, лежала не мёртвая туша. Он нёс козу. Живую.

У неё были туго замотаны ноги, а морда судорожно дёргалась, издавая приглушённое хриплое блеяние.

– Получилось… Болас сработал! – обрадовался я.

Охотники остановились на центральной площадке, начали скидывать добычу. Но Вака не присоединился к ним. Он, не сбавляя шага, направился прямо ко мне. Краем глаза я увидел, как справа вышли Горм и Сови. Вождь шёл быстро, его лицо было напряжённым. Сови, опираясь на посох, двигался с мерной ритуальной медлительностью. Шаман обогнал Горма и вышел вперёд, подняв руку.

– Вака принёс дар Белому Волку! – прокричал Сови на всю стоянку, его скрипучий голос перекрыл общий гул. – Белая кровь, что взрастит дитя волка!

А я едва сдерживал улыбку. Теперь у Ветра будет молоко!

Но Вака даже не взглянул на шамана. Он остановился в шагах пяти от меня, не сводя с меня глаз. Одной рукой он крепко держал бьющуюся козу. Другой рукой, быстрым и резким движением, он выхватил из‑за пояса обсидиановый нож.

Время будто замедлилось. Я видел, как его могучая рука взметнулась. Видел, как лезвие со свистом рассекло воздух и вонзилось в горло животному. Услышал жуткое, отчаянное блеяние, которое тут же захлебнулось хлюпающим, булькающим звуком.

Вака сбросил козу на землю, и та рухнула с глухим ударом. Алая кровь хлестнула из широкой раны на тёмную землю.

Я застыл, не в силах оторвать взгляда от этой сцены. От этого нарочитого, жестокого, публичного действа. Не заколоть быстро и без мучений, а именно перерезать горло на виду у всех. На виду у меня.

Вака вытер лезвие ножа о свою шкуру, не спуская с меня глаз. Потом он поднял окровавленную руку, указывая на мёртвое животное, и его голос, низкий и рокочущий, разорвал тишину:

– Волку нужна лишь одна кровь! Волку не нужен человек! Волк растёт среди волков!

Затем он сделал шаг ко мне. Сзади я услышал быстрые шаги – Горм рванулся вперёд. Но Вака не стал приближаться дальше. Он остановился и, глядя поверх плеча Горма прямо на меня, произнёс слова, которые прозвучали как приговор, как клятва и как вызов одновременно:

– Сокол никогда не будет говорить волку, что ему делать.

Он повернулся, бросив последний взгляд на окровавленную тушу, на лицо Горма и на неподвижную фигуру Сови. Потом, не сказав больше ни слова, он направился к своему шалашу.

– Он всё понял… – прошептал я.

Глава 7