Я свернул письмо, сунул за пазуху. Инна дело знает, на неё положиться можно. Если бы было совсем плохо, написала бы прямо, не стала бы успокаивать.
Возвращаясь к походу на Казань, то двигались осторожно. Земля кругом была чужая и расслабляться тут было нельзя. Разъезды я разослал шире прежнего. Они уходили вперёд на версту, прочёсывали перелески, броды, всякую низину, где могла сидеть засада. По бокам шла лёгкая конница. Караулы на стоянках увеличил до десяти человек.
Первый острог попался на третий день пути.
Махонький, на бугре у речушки. Частокол из кривых брёвен, вышка, десятка три защитников… по большей части мужики с охотничьими луками. Подкатили одну «рысь», бахнули раз ядром по воротам, второй по углу частокола. Брёвна разлетелись щепой. После этого и штурмовать почти не пришлось — защитники сами побросали луки.
Внутри нашли первых русских.
Двенадцать человек. Мужики, две бабы, трое ребятишек. Холопы, угнанные с порубежья кто год, кто два назад. Грязные, отощавшие, в обносках. Когда они поняли, что мы свои, что говорим по-русски, один мужик упал на колени прямо в грязь и заголосил. Я отвёл глаза и велел накормить, дать одёжу с трофеев и определить к обозу.
Так оно и пошло, день за днём.
Острог. Деревня. Снова острог. Где-то мы постреливали из пушек для острастки, где-то хватало просто конной лавы у ворот, чтобы защитники смекнули, что лучше не дёргаться. Татары на этих рубежах сидели небогато, дружин при острожках держали мало, и серьёзного боя нам никто дать не мог. Их главная сила полегла у Суры. И теперь мы собирали то, что осталось.
В каждой деревне… везде мы находили русских, уведённых в полон. Их освобождали, и каждый раз я видел одно и то же на их лицах — недоверие, потом узнавание, потом слёзы. Мужиков покрепче, кто рвался в строй, я брал к войску. Остальных… баб, стариков, детишек, отправлял к обозу, на телеги, чтоб с первой же оказией двинуть назад, на Русь.
Что касалось казанцев.
Молодых, работных, мы сами вязали и гнали в полон, но не из злобы. Так заведено в этом веке, и по-другому войну тут не понимают. Их отправят в Русь, на дальние рубежи, в крепости, где они будут стеречь те самые границы, через которые их деды ходили за нашими бабами.
А вот их стариков, в отличие от татар, мы не трогали.
Это я приказал строго. Не брать грех на душу и пусть доживают на своей земле. Толку их тащить за собой никакого, только лишний рот да обуза. Воины поначалу косились… мол, басурмане, чего с ними цацкаться. Я объяснял, что мы тут не на день, что земля эта скоро станет нашей, и старик, которого не зарезали, расскажет внукам, что русские резать стариков не стали.
Внуки, правда, об этом пока не догадывались. А старики и подавно. Они нас костерили, на чём свет стоит. Один дед в одной деревеньке вышел нам навстречу с клюкой и давай сыпать проклятиями. Слов я не разбирал, но интонацию различал отлично. Дед грозил клюкой, плевался… разве что драться не лез.
Вспомнились слова из басни: «Ай, Моська! Знать, она сильна, что лает на Слона!»
Дед, судя по телосложению, когда-то нёс службу. Но сейчас он вряд ли мог поднять что-то тяжелее своей клюки. Мои же воины абсолютно не обращали на него внимания. Что его злило, и он орал пуще прежнего.
Были и острожки, которые мы вовсе не тронули.
Таких пока вышло два. В обоих нам сами открыли ворота.
Первый, когда мы только подошли, выстроили войско, выкатили орудие. Я уже готовился к привычной возне, как створки разошлись, и навстречу вышел старшина с непокрытой головой и хлебом на рушнике. За ним шел десяток безоружных солдат, с поднятыми руками. Смекнули, чем кончилось казанское войско на поле, и решили не геройствовать.
Я хлеб принял. Велел никого в остроге не трогать и ничего не жечь. Взял у них клятву на верность Москве, оставил при них же их старшину… пусть смотрит за порядком, голову даёт на отсечение, если что. Русских, кого они держали, забрал. Полона казанского с тех, кто сам сдался, брать не стал. Так оно выходило выгоднее, ведь слух, как правило, впереди войска бежит. И я рассчитывал воспользоваться старым приёмом, а именно донести казанцам, что, если те сдадутся без боя, то будут жить. А заартачатся, то пеняй на себя. Через два дня был второй острог, и там история повторилась. Но следующий уже пришлось брать штурмом.
И всё же дело шло медленно. От Суры мы за две недели отползли вёрст на сорок, может, пятьдесят… не больше. Каждую деревню осмотри, каждый острог возьми, полон отдели, своих накорми, чужих свяжи, гонцов разошли, дозоры проверь. Битву выиграть — день. А землю под себя подмять — месяцы. Я это понимал ещё на поле, когда Ивану об этом говорил. Теперь же убеждался в этом на деле.
Дни выходили однообразные. Подъём затемно, переход, острог, деревня, бой, стоянка, снова встаём лагерем. Потери шли по мелочи… где стрела из-за частокола прилетит, где дурак под копыта сунется. Ни одного крупного боя за две недели не было. Но я понимал, что Казань так просто не сдастся…
Глава 5
Рим.
Апрель 1470 года
(до выхода Московский войск на Казань )
Марко Барбо сидел напротив дяди, Павла II, которого до 1464 года все знали под именем Пьетро Барбо.
Марко был моложе Павла II на двадцать лет, и поговаривали, что именно племянник ведёт большинство дел, которых Его Святейшество предпочитает не касаться руками… и это было правдой, которую в Палаццо Сан-Марко никто вслух не произносил.
— Итак, — сказал Павел, не отрываясь от бокала с вином, — какие новости ты мне принёс?
— Неважные, — тут же ответил Марко.
Понтифик поднял на него взгляд.
— Насколько неважные?
— Османы взяли Негропонте… и высадились на Крит.
Павел II, в этот момент подносивший золотой бокал к губам, поперхнулся. Вино плеснуло по белоснежной хламиде, но он не обратил на это никакого внимания.
— Негропонте? — переспросил он, и в голосе раздалась еле сдерживаемая ярость. — Халкида? Главный опорный пункт Венеции на Эвбее?
— Именно. Мехмед бросил туда почти сто двадцать тысяч, флот и осадный обоз. Гарнизон держался несколько недель, но подкрепление не пришло и город пал.
— Как Венеция это могла допустить? — Павел грохнул бокалом о стол. — Куда смотрел Пьетро Мочениго?
Папа Павел II очень надеялся на этого Пьетро Мочениго, назначенного капитан-генералом венецианского флота и считавшегося одним из лучших морских командиров республики. Дож Венеции назначил его главнокомандующим с широкими полномочиями, рассчитывая, что тот удержит Эгейское море. Павлу II докладывали, что Мочениго слыл человеком решительным и умелым, но в этой войне у него было слишком мало кораблей и слишком много приказов из Венеции, которые противоречили друг другу.
— Мочениго пытался прорвать блокаду, — ответил Марко. — У острова Карпатоса он перехватил часть османского флота. Сражение вышло жестоким. Османы потеряли более тридцати галер.
— Тогда как он позволил им взять Негропонте⁈ — воскликнул Папа.
— Всему виной орудия русских.
Павел замер.
— Что?
— Орудия, Ваше Святейшество. Те самые чугунные пушки, что продают венецианцам и османам московиты.
— А Мочениго? Почему он не сделал то же самое?
— Сделал, — Марко чуть развёл руками. — Но у него было всего тринадцать орудий на весь флот. Остальные дож приказал оставить на суше, чтобы не допустить прорыва в Неаполь.
Павел II медленно откинулся на спинку кресла.
— Тьфу, — с отвращением произнёс он. — Сдать Негропонте, да ещё и Крит… Если они там закрепятся… — он посмотрел на Марко. — Ты хотя бы представляешь, что тогда будет?
