– Не знаю поимённо. Но – слышал, что компания. Четверо или пятеро. Ходят вместе. Главного зовут Жгут – настоящего имени не знаю. Лет восемнадцати, отсидел уже один раз малолетку за хулиганство.
– Севастьянов скажет?
– Если правильно подойти – скажет. Деньгами не подкупишь, прижать надо. У него самого статья за скупку – если сядет, полтора года минимум.
– Понятно.
Я записал.
– Хорь.
– Да?
– Спасибо.
– Не за что.
В пятницу мы с Гореловым пошли к Севастьянову. Без формы, в гражданском. В обед – он дома, я знал из утреннего опроса соседей.
Дом тридцать четыре – обычная деревянная пятистенка, с забором, с собакой во дворе. Я постучал.
Открыл крупный мужчина с обвисшим лицом. В свитере, в тапочках.
– Чего?
– Севастьянов? Угрозыск. Поговорить.
Он замер на секунду.
– Заходите.
Мы вошли. Жена его сидела на кухне – чистила картошку. Поглядела на нас, ничего не сказала.
В горнице сели за стол. Севастьянов – напротив, мы с Гореловым – рядом.
– Слушаю, – сказал он.
– Севастьянов, – Горелов начал без предисловий, – мы знаем, что вы скупщик. Что принимаете запчасти от пацанов с угнанных мотоциклов. Доказательства – собирали несколько недель. Сейчас – вопрос: пойдёте под статью один или сдадите тех, кто угоняет?
Он посмотрел на нас. Не возмутился, не отрицал. Подумал.
– Если сдам – мне что?
– Скупка – статья, но мы не открываем дело сегодня. Если сдадите – оставим скупку в стороне. Если не сдадите – берём по полному.
Он смотрел на стол. Долго.
– Жгут.
– Кто такой Жгут?
– Сорокин Андрей. Восемнадцать лет. Живёт на Береговой, шесть. С ним – четверо, все с одной улицы. Угоняют по очереди.
– Имена.
– Сорокин – главный. Костыль – это Костин Олег, ему семнадцать. Жбан – Жбанков Сергей, восемнадцать. Тимка – Тимохин Вася, шестнадцать. И ещё один новый – недавно прибился. Его не знаю. Молодой, лет шестнадцать. Запчасти приносят они вчетвером, новый – нет.
Я записывал. Внутри что‑то замерло – «новый, лет шестнадцать». Пашка, сын Геннадия, – семнадцать. Он мог быть.
– Когда последний раз приходили?
– Вчера. Привезли двигатель и колёса – с того, четвёртого. Я заплатил.
– Деньги где?
– Уже разнесли. Спрятать не успели.
– Часто приходят?
– Раз в неделю в среднем. Зависит от того, как угнали.
Горелов кивнул.
– Севастьянов. С завтра – наблюдаем за вами и за ними. Если появятся – сообщите дежурному в отдел. Ваше слово – оставим скупку.
– Понятно.
– Подтвердите письменно?
Он подумал. Кивнул.
– Подтвержу.
Мы взяли его объяснительную – без давления, без угроз. Он подписал. Мы вышли.
На улице Горелов сказал:
– Новый, шестнадцать лет. Жалеешь, что я его взял?
– Не знаю.
– Думаешь – сын Геннадия?
Я посмотрел на него.
– Возможно.
– Тогда – ты с ним сам разберёшься. Я не лезу.
– Спасибо.
В субботу я думал о Пашке весь день. Видел его несколько раз – мельком, на лестнице, во дворе. Рослый, худой, с тёмной чёлкой, с угрюмым взглядом подростка. Я никогда не разговаривал с ним больше, чем «здравствуй».
Геннадий – да. С Геннадием я говорил часто, особенно с тех пор, как он перестал пить. Они начали восстанавливать отношения – Нина Васильевна об этом говорила. Каток, рыбалка вместе. Это было хрупко, новое.
Если Пашка в банде – это сломает всё. Геннадий снова сорвётся. Я знал – по своей жизни, по таким же случаям.
Вечером я вышел во двор. Пашка был там – сидел на скамейке у подъезда, курил. Зимой, без шапки.
Я подошёл.
– Привет.
Он поднял глаза. Кивнул.
– Холодно.
– Ничего.
Сидел молча. Я тоже сел рядом – на другой край скамейки.
– Курить вредно, – сказал я.
– Знаю.
Молчание.
– Пашка. Школу заканчиваешь?
– В мае.
– Что дальше?
– Не знаю.
– Отец говорит – техникум.
– Отец всё говорит. Мне не туда.
– А куда тебе?
Он посмотрел на меня. Угрюмо.
– Не знаю. Куда‑то – не сюда.
– В армию?
– Может быть.
Он погасил папиросу о скамейку. Встал.
– Пойду.
– Пашка.
– Что?
Я смотрел на него. Хотел сказать что‑то – но не нашёл слов. Просто:
– Береги себя.
Он усмехнулся.
– Хорошо.
Ушёл в подъезд.
Я остался на скамейке. Сидел минуту.
Потом – пошёл к Геннадию.
Я постучал в его комнату. Геннадий открыл – в свитере, с книгой в руке. Удивился.
– Алёша?
– Можно поговорить?
– Заходи.
Комната у него была маленькая, проходная – он тут жил один с тех пор, как Тамара ушла лет пять назад. Кровать, шкаф, стол, две полки с книгами. Чисто, аккуратно.
Я сел на стул. Он – на кровать.
– Геннадий.
– Слушаю.
– Это – серьёзный разговор. И – может быть тяжёлый.
– Понимаю.
Я подумал, как сказать. Решил – прямо.
– У меня в работе сейчас – серия угонов мотоциклов в Заречном. Молодёжная банда. Один из информаторов сегодня сказал – у банды есть «новый», молодой парень, лет шестнадцати. Имя пока не названо. Я подумал – спросить вас.
Геннадий смотрел на меня. Лицо не двигалось.
– Пашка?
– Я не знаю. Возможно. Хочу узнать у вас.
Он закрыл глаза. Долго сидел так. Потом открыл.
– Алёша, – сказал он тихо. – Я думал, что ошибаюсь.
– В чём?
– В нём. Последние два месяца – он стал поздно приходить. Иногда – с деньгами в кармане. Я спрашивал – где? Он говорил – друг дал, на временно. Я не лез. Хотел – верить.
– И?
– Сейчас понимаю – нет. Это – банда. Я знаю эту компанию. Сорокин – Жгут – он у нас в подъезде вырос, я его знаю с детства. Плохой парень. Сидел уже. Если Пашка с ним – это вопрос времени, когда тоже сядет.
Я молчал. Геннадий смотрел в стену.
– Алёша. Я не пил полгода. Сейчас – хочется так, как никогда. Мне нужно – что‑нибудь делать, иначе я сорвусь.
– Не срывайтесь.
– Алёша. Скажите мне – что делать.
Я подумал.
– Геннадий. Слушайте. У меня есть план.
– Слушаю.
– Завтра – я сам поговорю с Пашкой. Не как мент – как сосед. Узнаю – действительно ли он там. Если да – у меня будет один шанс его вытащить, до того как Горелов и я возьмём банду.
– Какой шанс?
– Я закрою глаза на один эпизод. Если Пашка завязывает – я его не оформляю. Это нарушение для меня. Но – если он завяжет, отойдёт от компании, не пойдёт с ними дальше – я закрою глаза. Один раз.
Геннадий смотрел на меня.
– Это – ваш риск.
– Мой риск.
– Вы – для нас?
– Для Пашки. Чтобы не сел в шестнадцать.
Геннадий молчал минуту. Потом кивнул.
– Спасибо, Алёша.
– Не благодарите. Сначала – поговорю с ним.
– Когда?
– Завтра. Утром. Скажите ему – соседушка хочет с ним поговорить. Серьёзно. Чтоб пришёл в мою комнату в десять.
– Скажу.
– И – Геннадий. Не пейте сегодня. Прошу.
– Не буду.
Я вышел из его комнаты.
В воскресенье в десять Пашка постучал в мою дверь.
Я открыл. Он стоял – в свитере, в спортивных штанах, с угрюмым лицом, как всегда. Но – настороженный. Понял, что отец говорил серьёзно.
– Зайди.
Он зашёл. Я закрыл дверь.
Сел за стол, показал ему – «садись напротив». Он сел.
– Курить будешь?
– Нет.
Молчали. Он смотрел в стол.
– Пашка. Я знаю, что ты в банде Жгута.
Он замер. Поднял глаза.
– Кто сказал?
– Не важно. Я знаю. Скупщик ваш сдал. У меня – имена твоих друзей: Костыль, Жбан, Тимка. И «новый, шестнадцать лет, недавно прибился». Это – ты.
Он молчал.
– Сколько эпизодов на тебе?
– Один, – сказал он тихо.
– Один?
– Я был на одном – с ними. Они угоняли, я стоял рядом, на дозоре. Запчасти не носил, денег не получил. Жгут сказал – следующий раз получишь. Я – не пошёл.
– Когда был?
– На прошлой неделе, в среду.
