– Виктор. Когда выпишут – мы вас отправим к сестре в Ярославль. Безопаснее.
– Согласен.
– До тех пор – охрана у двери.
– Видел.
– Жене скажете – никому ничего не рассказывать про вас. Ни друзьям, ни родственникам, никому. Даже что в Ярославль уезжаете – только когда уедете.
– Скажу.
Он помолчал.
– Воронов.
– Что?
– Я подумал, пока лежал. Если бы я с вами тогда не разговорился в пивной – меня бы это всё равно настигло. Чуня бы пришёл, отметил, прибил тихо. Я бы не знал – кто и почему. Сейчас – знаю. И – ваши люди защищают.
– Спасибо.
– Не за что.
Я попрощался. Вышел.
В субботу и воскресенье я был дома. В воскресенье вечером пошёл к Ирине.
Она ждала – горел свет на кухне, она готовила. Открыла, не удивилась.
– Заходи.
Я вошёл. Снял пальто, сапоги. Она вернулась к плите. Я сел на кухне.
– Алексей.
– М?
– Сегодня – оставайся.
– Я знаю.
Она повернулась, посмотрела на меня. Подошла. Я встал, обнял её.
Мы стояли долго. Не двигались. Просто – стояли близко, и я чувствовал её дыхание под свитером, и она моё. Это было – простое и тёплое.
– Я готовила куриный суп, – сказала она тихо.
– Поедим.
– Поедим.
Мы поужинали. Тихо, без лишних слов. Она рассказывала – про мать в Сочи, та звонила в субботу, простужена. Я – про Нину Васильевну, которая в выходные впервые за два месяца выходила в городской парк, гулять.
После ужина – мыли посуду. Я мыл, она сушила. Это было – обычное дело, но я делал его в первый раз с ней, и от этого – не обычное.
К одиннадцати – пошли в комнату.
Я не буду описывать ночь.
Скажу только – было хорошо. И – было правильно. Мы оба знали это, не словами.
Утром я проснулся первый – она ещё спала, лицом к окну, волосы рассыпаны по подушке. Я смотрел на неё минуту. Потом тихо встал, оделся. Дошёл до кухни – поставил чайник.
Она пришла через десять минут – в халате, заспанная.
– Кофе сделаешь?
– Уже сделал.
– Спасибо.
Мы пили кофе. Молча. Иногда – улыбались друг другу, через стол.
– Алексей.
– Что?
– Это – хорошо.
– Это – хорошо.
В семь тридцать я ушёл. До отдела пешком – двадцать минут. По дороге – снег, мороз, обычный понедельник. Я шёл и думал – что это было. И – что это есть.
Я не нашёл слов. Просто – было.
В отделе всё было по‑обычному. Горелов сидел за столом, кивнул мне. Петрухин что‑то делал на коммутаторе. Я повесил пальто, сел.
– Доброе утро.
– Доброе.
Никто ничего не сказал. Никто ничего не показал. Но я знал – Горелов всё видит. Возможно, видел уже неделю – видел по тому, как мы с Ириной обмениваемся взглядами. Сейчас – увидел окончательно.
И не сказал.
Это было – за нас, не от нас. Краснозаводский этикет: знаешь – молчишь, пока не спрашивают.
К десяти Ирина пришла в отдел – по делу, по запросу телефонной станции. Сидели у нас в кабинете втроём, разбирали ответ.
Архив телефонной станции прислал – журнал переговоров с заводского коммутатора Савченко за октябрь‑ноябрь семьдесят четвёртого. Там были звонки в Москву – несколько, пометки «ЦК», «Министерство», «Управление». Ирина проверила – в одном из звонков Терентьев обозначен по фамилии. Связь подтверждена документально: Потапов звонил Терентьеву в октябре семьдесят четвёртого, шестнадцатого числа, продолжительность семнадцать минут.
Это был – документ. Не свидетельские показания, не догадки, а – официальная запись.
– Этого достаточно для протокола, – сказала Ирина. – Я его приобщаю к делу.
– Хорошо.
К вечеру Горелов сказал:
– Завтра – едем в исправительное к Громову. На допрос.
– Кто едет?
– Я, ты, Ирина. Громова – туда переводят сейчас на спецкорпус, ближе к Москве, для какой‑то экспертизы. Если не успеем сейчас – потом будет дольше.
– Когда?
– В среду утром. Я заказал транспорт.
В среду в семь утра мы выехали на «уазике». Петрухин за рулём. Я с Гореловым в кабине, Ирина сзади. Дорога – два часа до колонии‑поселения, где сейчас Громов. Это была не строгая зона – пока дело шло, его держали на свободном режиме. После приговора – отправят на строгую.
Я смотрел в окно. Поля заснеженные. Я думал – Громов. Я его арестовал в августе. Сейчас – январь, прошло пять месяцев. Он – за решёткой. Я – копаю выше него.
Что он мне скажет? Скорее всего – ничего. Громов – не из тех, кто колется. Он будет молчать или говорить ничего значащее. Адвокат – другой теперь, прежний отказался. Молодой, новый, плохо подготовленный.
Но – иногда взгляд говорит больше, чем слова. Я хотел увидеть.
Колония‑поселение была в лесу – за посёлком, в бывших пионерских лагерях, переоборудованных. Нас пропустили после проверки документов. Ввели в комнату для допросов – с зарешёченным окном, столом, тремя стульями, ничего лишнего.
Громова привели через десять минут.
Он изменился. Постарел – за пять месяцев. Лицо сухое, серое, морщины глубже. В тюремной форме – серой, мешковатой. Но смотрел – прямо. Глаза не потухшие.
Адвокат с ним – молодой, лет двадцати восьми, в костюме, с папкой. Видно – не работал по крупным делам, нервничает.
– Громов Александр Петрович, – сказала Ирина. – Помощник прокурора Савельева. Со мной – старший лейтенант Воронов и капитан Горелов из угрозыска. Допрос по делу об убийстве Потапова Алексея Ильича в ноябре тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года.
– Знаком, – сказал Громов.
– С делом?
– С Воронов. – Он посмотрел на меня. – Здравствуйте.
– Здравствуйте.
Адвокат влез:
– Александр Петрович, вы не обязаны…
– Молчите, – сказал Громов, не оборачиваясь. – Я говорю что хочу, и не говорю что хочу.
Адвокат замолк.
Ирина начала допрос. Спрашивала по обычному порядку – где Громов был в ноябре семьдесят четвёртого, что знал про Потапова, про его «несчастный случай», про его звонки в Москву. Громов отвечал коротко, нейтрально: не помню, не знаю, был на работе, Потапова знал по службе, никаких личных отношений, что он умер – узнал из газеты.
Стандартный отказ. Я и не ожидал другого.
Но – он смотрел на меня. Каждый раз, когда говорил.
Через час Ирина закончила официальную часть. Сделали перерыв.
Адвокат вышел с конвоиром – покурить. Ирина с Гореловым – за бумагами в коридор. Громов и я – остались в комнате. Минута тишины. Конвоир – за дверью.
– Воронов.
– Да?
– Подойди ближе.
Я подошёл, стал у стола.
Он смотрел на меня. Глаза тяжёлые, ясные.
– Ты копаешь выше меня, – сказал он тихо.
– Копаю.
– Терентьева?
Я не ответил. Не подтвердил, не отрицал.
– Я знаю, что копаешь. Они мне сказали – на той неделе кто‑то приезжал, расспрашивал. От Ставровского.
– И?
– Я молчу. Не потому, что верный. А потому, что у меня жена и дочь. Дочь – в Ленинграде учится. Если я начну говорить – её достанут раньше, чем меня. Это они умеют.
Я молчал. Он смотрел на меня.
– Воронов. Я скажу одну вещь – без протокола, без свидетелей. Запоминай или не запоминай – твой выбор.
– Слушаю.
– Терентьев – старший. Над ним – никого в нашей структуре. Но – над структурой есть кто‑то. Не партийный – другой. Они работают через КГБ, через какой‑то отдел, который формально не существует. Я их не знаю – но Ставровский раз обмолвился, давно, в семидесятые, что «контора нас прикрывает». Не вся контора – отдельные люди. Имени не знаю.
Я смотрел на него.
– Зачем мне это говорите?
– Потому что ты – не остановишься. Я вижу. И – ты не такой, как обычные мы. Ты – другой. Иногда – мне хочется, чтобы кто‑то прошёл выше нас и разорвал. Не я – я не смогу. А ты – может.
– А вашу дочь – это не подвергнет опасности?
– Я тебе сказал – без протокола. Если ты используешь это – я всё опровергну. Скажу – Громов в бреду нёс бред, Воронов клевещет. Я устою на этом. А ты – будешь искать дальше.
