Я подумал. Сказал:
– Не сегодня.
Она посмотрела на меня. Не обиженно – изучающе.
– Почему?
– Потому что сегодня – я хочу ещё подождать. Не из‑за того, что не хочу. Из‑за того, что – чтобы было правильно.
Она кивнула.
– Понимаю.
– Спокойной ночи, Ира.
– Спокойной ночи.
Я наклонился, поцеловал её в висок. Один раз. Она закрыла глаза на секунду.
– Иди.
Я пошёл.
На углу обернулся – она стояла у подъезда, смотрела вслед. Помахала рукой – коротко, тихо. Я помахал в ответ.
Пошёл домой.
В коммуналке было темно – все спали. Я разделся в коридоре, прошёл в свою комнату.
Сел на кровать.
День был длинный. И вся неделя – длинная. Возвращение – оказалось не паузой, а ещё одной волной работы и движения. Ирина, Хорь, Сторожев, Зимин, Терентьев, Ставровский. Имена, имена, схема растущая.
Я лёг. В голове – крутилось всё. Не давало заснуть.
Через час – встал, зажёг лампу. Достал тетрадь.
Записал:
«Терентьев Пётр Алексеевич. Заместитель министра. Работал в Краснозаводске в шестидесятых, второй секретарь обкома. Выдвинул Ставровского.»
«Ставровский – выдвинул Громова. Громов – звено в Краснозаводске.»
«В семидесятые – расширили на Свердловск (Маевский, убит в 78‑м), Тулу (Карсавин, жив).»
«Связь с Ленинградом через Алексеева – обмен на западную литературу. Канал – Хохлов‑курьер. Координация в Москве – Дмитрий Сергеевич = Ставровский.»
«Терентьев – выше всех в этой схеме. Москва, министерство.»
Я смотрел на свои записи. Это была – карта.
Я положил тетрадь обратно под матрас. Лёг. Через какое‑то время заснул.
Глава 11
В субботу девятнадцатого января мы с Гореловым приехали в отдел в восемь.
Суббота – рабочий день, но короткий. До часу. Мы сели за свои столы, разложили папки.
– Сегодня, – сказал Горелов, – поднимаем дело Потапова заново. Полностью. И – начнём составлять план следственных действий. Совместно с прокуратурой. Ирина обещала зайти к десяти.
– Хорошо.
Я открыл свой блокнот – тот, в котором уже за последнюю неделю накопилось много. Терентьев. Ставровский. Маевский (Свердловск, убит). Карсавин (Тула, жив). Сторожев. Хохлов. Алексеев. Гинзбург. Имена, имена.
– Юр.
– Что?
– Я хочу начать с двух направлений. Первое – водитель Потапова, тот, кого мы нашли в областном центре. Едем к нему на следующей неделе, опросим заново – теперь у нас есть имена, можно показать фотографии. Второе – переписка Потапова. Если он звонил в ЦК Терентьеву – где‑то остался след. Через коммутаторы, через журналы переговоров. Это можно поднять.
– Это можно. Через знакомых на телефонной станции – попрошу. Только тихо.
– И – третье. Тело. Эксгумация.
Горелов посмотрел на меня.
– Это решает прокуратура.
– Знаю. Спрошу у Ирины.
В десять Ирина пришла в отдел. В пальто, с папкой под мышкой. Здоровались сдержанно – мы оба знали, что в коридорах слышно. Но я видел – она светится тихо. Что‑то изменилось после пятницы.
Сели у нас в кабинете. Я закрыл дверь.
– Я говорила с Иваном Михайловичем, – сказала Ирина. – С нашим прокурором района. Он подписал постановление о проведении следственных действий по делу Потапова в полном объёме. Пока – без эксгумации, эту часть надо обосновывать отдельно.
– Понял.
– Допрос Громова – на той неделе. Я еду с тобой.
– Хорошо.
– Свидетели – водитель в областном центре, плюс кого ещё подберём. С Лапшиным – отдельный вопрос, он в Ростове. Когда едешь?
– Думаю – в феврале. Сейчас ещё не время.
Горелов кивнул.
– И – Ирина, – сказал он, – мы тут думаем над переписью звонков Потапова за осень семьдесят четвёртого. Возможно ли получить?
– Архив телефонной станции. Это запрос – через прокуратуру, по моей подписи. Сделаю.
Я смотрел на неё. Она была – собранная, рабочая. Не та, что в пятницу в ресторане. Сейчас – прокурор. Это нравилось мне обеим сторонами: и тем, как она работает, и тем, что вечером может стать другой.
К одиннадцати мы расписали план. Ирина ушла. Мы с Гореловым сели разбирать архив.
В одиннадцать тридцать в кабинет ворвался Петрухин – не своим обычным тоном, а взволнованно.
– Воронов!
– Что?
– На Лесной – драка ночью. Сторожа со второй базы избили. Тяжело.
Я замер.
– Сторожева?
– Виктора Сторожева. В Заречной больнице. Жена утром нашла, не пришёл со смены. Прибежала на базу – там его в углу, без сознания. Скорая увезла, доложили нам.
Я встал.
– Поехали.
– Куда?
– В больницу.
Заречная больница – небольшое двухэтажное здание на окраине, серые стены, скрипучие коридоры. Сторожев был в палате на четверых, у окна. На лице – синяки, повязки. Сломаны рёбра, сотрясение. Левая рука в гипсе.
Он спал. Жена сидела рядом – маленькая женщина, в шерстяной кофте, с заплаканным лицом.
Я представился. Она кивнула.
– Когда привезли?
– Утром, в восемь. Скорая ехала минут двадцать. Хирург сказал – рёбра, сотрясение, гематомы. Жить будет, но – побои тяжёлые. Месяц в больнице, минимум.
– Кто его нашёл?
– Я. Не пришёл со смены – он всегда в семь возвращается. В восемь я пошла на базу. Сторожка пустая. Я – за неё, в дворик. Лежал в углу, у забора. Без сознания.
– Вы видели – кто?
– Никого. Двор – пустой. Только следы на снегу – троих. Уходили в сторону переулка.
– Сейчас он говорит?
– Говорит – но плохо. То в сознании, то нет. Хирург сказал – приходить в себя будет день‑два.
Я кивнул. Мы с Горелов отошли в коридор.
– Юр. Это они.
– Почти точно. Ставровский – приезжал в декабре, проверял. Сторожев молчал, но Ставровский его «отметил». В январе – прислали группу.
– Не убили.
– Не успели. Или – не хотели. Возможно – это предупреждение. Сторожеву и через него – нам.
Я подумал.
– Юр. Его нужно перевести.
– Куда?
– К родственникам – у него же кто‑то должен быть. В другом городе.
– Сестра у него в Ярославле, я видел в личном деле.
– Когда выпишут – отправим. До этого – охрана у палаты.
– Как организуем?
– Через Нечаева. Скажу – нужна охрана для свидетеля по делу Потапова.
– Сделаем.
В отделе я зашёл к Нечаеву. Объяснил ситуацию. Нечаев слушал, не перебивал.
– Сторожев – твой источник?
– Был. Источник, не агент. Я с ним разговаривал в пивной на прошлой неделе – без протокола.
– Понятно. – Он вздохнул. – Воронов, это плохо. Это значит – система реагирует. Они показывают, что могут.
– Знаю.
– Охрану – обеспечу. У дежурного посту – два человека на смену, до выписки. Это два месяца, минимум. Это будет видно – что мы охраняем. Это будет давление на ту сторону – что свидетель под защитой.
– Спасибо.
– И – Воронов. Ты понимаешь, что после этого они на тебя могут пойти прямо.
– Понимаю.
– Не один ходи по тёмным улицам. Особенно вечером.
– Принял.
К двум часам мы организовали охрану – два постовых на сутки в больничном коридоре, у двери палаты. Жене сказали – никаких посетителей без согласования с нами. Жена, испуганная, согласилась.
Я вернулся в отдел. Сел за стол.
В голове – Сторожев. Я с ним поговорил один раз, он был мне информатором – на одну встречу. И – за это его избили. Он лежит сейчас с переломанными рёбрами, и его жена плачет в коридоре больницы. Это – на моей совести.
И – я не мог обещать, что больше такого не будет. Я только мог обещать защитить его дальше.
Горелов подошёл, сел напротив.
– Не казнись.
– Не казнюсь.
– Казнишь.
Я посмотрел на него.
– Юр. Я просил его помочь. Он помог. И – теперь.
– Он помог, потому что хотел. Ты ему предложил защиту – он подумал, согласился. Это его выбор. Не твой.
– Я знаю.
– Знаешь, но – внутри всё равно тяжело.
