– И больше – нет?
– Больше – нет.
– Почему не пошёл?
Он посмотрел в сторону.
– Думал. Дома – отец, последние месяцы – нормально живёт, не пьёт. Я с ним стал ходить – на каток, разговаривать. Если меня посадят – он сорвётся. Это я знаю.
Я смотрел на него. Это говорил мальчишка – не мужчина, не вор. Мальчишка.
– Пашка.
– Что?
– У тебя – один эпизод. Доказать его – у меня сложнее, чем эпизоды Жгута и других. На допросе скупщик не назвал тебя по имени – только «новый, не знаю». Если ты – отойдёшь сейчас, не пойдёшь с ними, я могу закрыть глаза. Один раз. На тебя.
Он смотрел на меня. Глаза начали блестеть – не плакать ещё, но близко.
– Серьёзно?
– Серьёзно. Но условия – жёсткие. Первое – с компанией завязываешь. Сегодня. Не приходишь к ним, не отвечаешь на звонок, не идёшь на их встречи. Если позвонят – скажешь «больше не могу, мать узнала, отец прибьёт».
– Понятно.
– Второе – об этом – никому. Ни матери, ни друзьям, ни Жгуту. Только отец знает, и я. Если хоть кто‑то ещё узнает – я не смогу тебя защитить. Я нарушаю служебный долг – и если это всплывёт, у меня будут проблемы.
– Никому.
– Третье – ты идёшь учиться. Куда – твой выбор, но идёшь. Не сидишь дома. Техникум, профучилище, армия – куда угодно, но в марте определись.
– Понял.
– Четвёртое – если я узнаю, что ты ещё раз связался с такими – оформляю по всем эпизодам. И этому, и тем, что ты не делал. Это будет жёстко.
Он смотрел на меня. Кивнул.
– Не свяжусь.
– Точно?
– Точно.
– Поклянись.
Он молчал секунду. Потом тихо:
– Клянусь. Матерью.
– Хорошо.
Молчали.
– Пашка. Пойди сейчас к отцу. Скажи ему – что говорил со мной, что обещал. Без подробностей. Скажи: «соседушка дал шанс, я взял». Этого достаточно.
– Скажу.
– И – Пашка.
– Что?
– Это – большой подарок, который ты получил. Не каждому в твоём возрасте такой даётся. Не растрать.
– Не растрачу.
Он встал. Стоял минуту, не зная что сказать. Потом тихо:
– Спасибо.
– Иди.
Он вышел. Я остался сидеть за столом.
В понедельник я работал с Гореловым по делу. Севастьянов сообщил – Жгут с компанией собираются ночью, в среду шестого, на угон пятого мотоцикла. Уже выбрали жертву. Севастьянов – будет дома, ждёт запчасти.
Мы планировали – засаду в среду ночью.
Во вторник пришла информация от Хоря – Чуня снова появился в Краснозаводске. Ездит по тем же бывшим связям Громова. Видимо, продолжает работу, начатую в декабре.
– Брать? – спросил Горелов.
Я подумал. Решил – нет.
– Не брать. Он – мелочь. Возьмём – получим только его. Если оставим под наблюдением – может вывести на следующее звено.
– Согласен.
– Передам Зимину через Валю – пусть он решает, как с ним поступить.
– Хорошо.
Я написал короткую записку. Без имён – только: «Чуня в городе, продолжает». Запечатал. В обед зашёл к Вале – отдал. Она кивнула, спрятала в карман.
– Передам.
– Спасибо, Валя.
В среду шестого февраля ночью мы взяли банду.
Засаду организовал Горелов – у дома потенциальной жертвы, в Заречном. Я был в группе – двое со мной и постовой. Жгут пришёл с двумя – Костылем и Жбаном. Тимка с ними не пошёл – заболел. «Нового» – Пашки – тоже не было.
Пацаны начали возиться у мотоцикла на улице. Жгут – за рулём, заводил. Костыль – открывал замок цепи. Жбан – стоял на дозоре.
Мы вышли из засады. Три человека. Жбан крикнул – «менты!». Жгут попытался уехать – не успел, мотоцикл не завёлся. Костыль побежал – его взяли через пятьдесят метров.
Через двадцать минут все трое – в наших руках. Никто не сопротивлялся всерьёз – Жгут пытался ударить, но Горелов перехватил.
В отделе оформили. Жгут молчал. Костыль и Жбан – заговорили. Назвали схему, скупщика, эпизоды. Подтвердили – вчетвером. Без «нового».
– А кто пятый? – спросил Горелов на допросе. – Севастьянов сказал – «новый, шестнадцать лет».
Костыль пожал плечами.
– Был один. На прошлой неделе. Один раз. Парень с нашего района. Передумал, не пошёл больше.
– Имя?
– Не помню.
– Кличка?
– Не было клички. Просто – пацан.
Горелов посмотрел на меня – мельком. Я не дрогнул.
– Хорошо. Один раз – без клички – отдельно искать не будем, – сказал Горелов. – Главное – главную банду взяли.
Костыль пожал плечом.
– Как хотите.
В четверг и пятницу мы оформляли дело. Всё прошло чисто. Никакого «нового шестнадцатилетнего» в материалах не появилось.
В пятницу вечером, когда выходили из отдела, Горелов сказал тихо:
– Алёша.
– Что?
– Ты в форме. Что бы ты ни сделал – это твоё дело, я не лезу. Но – будь осторожен. Один раз – можно. Регулярно – нельзя.
Я посмотрел на него.
– Один раз.
– Хорошо.
Мы шли к остановке. Снег под ногами скрипел. Молчали.
В субботу я сидел дома. Открыл матрас – достал папку Митрича. Положил на стол.
Сидел, смотрел.
В этой папке – протокол вскрытия Воронова Алексея Михайловича. Девятнадцатый год его жизни закончился в Москве, на заводе имени Орджоникидзе, семнадцатого марта семьдесят пятого года. Внутренний врач написал – удушение. Внешний акт – несчастный случай. Кто‑то заменил.
Кому показать первой? Я думал об этом всю неделю.
Ирина – она увидит юридическую сторону, скажет «материал для дела». Это правильно – но это не главное в папке.
Митрич – он передал её. Он знает, что в ней. С ним нужно поговорить о другом – где он взял.
Зимин – скорее всего, он уже знает. Или – не знает, но узнает быстро. Показывать ему смысла нет.
Никому. Сначала – самому пожить с этим. Понять.
Я закрыл папку. Спрятал в тетрадь. Тетрадь – под матрас.
Сел.
Воронов А. М. был – реальный человек. Девятнадцать лет, рабочий завода. Я ничего о нём не знал – кроме фамилии и даты смерти. Сейчас – знаю чуть больше. Его – задушили. Кто‑то – подменил протокол. Это значит – это было организовано. Не случайная драка, не пьяная разборка.
Двадцатидвухлетний рабочий – что он мог знать или видеть? Что‑то – на заводе. Может быть – про схему. Завод имени Орджоникидзе в Москве – производит оборонное оборудование. Возможно – туда же тянулась связь, что и через Громова в Краснозаводске. Если так – Воронов А. М. видел что‑то, и его убрали.
И – я живу в его теле. Сначала – случайно. Сейчас – уже не случайно. Я начал работу, которую не закончил он. Может быть – его последняя мысль перед смертью была: «как жалко, что не успею всё рассказать». А – я успеваю.
Это была странная мысль. Не утешительная – но какая‑то. Связь через тело, которое я не выбирал.
Я лёг на кровать. Лежал, смотрел в потолок.
Завтра – воскресенье. У Ирины. Может быть – расскажу про папку. Или – нет.
В воскресенье я был у Ирины.
Она готовила ужин. Я сидел на кухне, наблюдал. Она резала овощи, ставила воду на плиту. В уютном свитере, волосы распущены, как дома.
– Алексей.
– М?
– Ты уже неделю – не здесь.
– В смысле?
– Думаешь о чём‑то. Молчишь больше.
Я смотрел на неё. Решил.
– Ира.
– Что?
– Я тебе кое‑что покажу. После ужина. В другой раз я бы не стал – но хочу, чтобы ты знала.
Она посмотрела на меня.
– Хорошо.
Мы поужинали. Молча, спокойно. Потом помыли посуду. Потом я сказал:
– Подожди.
Я пошёл в прихожую. В кармане пальто лежала папка – я её взял с собой, в свернутом виде. Принёс в комнату, положил на стол.
Ирина села на диван. Я – рядом.
– Что это?
– Папка из Москвы. Получил в среду на прошлой неделе. Через Митрича.
– Митрича?
– Старый сосед. У него – связи в МУРе. Через своих – достал.
Я открыл первый лист. Она наклонилась, читала. Долго.
Потом – посмотрела на меня.
– Воронов А. М. Это – твой родственник?
Я подумал. Решил – наполовину правду.
– Это – человек, чья смерть имеет отношение к моему делу. К Громову, к Терентьеву. Воронов А. М. работал на московском заводе. В семьдесят пятом – нашёл что‑то. Его убрали. Подменили протокол вскрытия.
