Новый каменный век. Дилогия (СИ) - Белин Лев

– Так что ты делаешь? – вновь решился Белк на вопрос.

Он долго сомневался, следует ли ему под такими внимательными взглядами заводить со мной разговор. Но когда люди начали терять интерес к моим скучным действиям: ниша – костёр – разгрести угли – ниша, он решился подойти.

– Зачем это делаешь?

– Погоди немного и узнаешь, – ухмыльнулся я.

Белк прорычал что‑то нечленораздельное и отступил. А я к этому моменту уже начал сгребать тлеющие угли в сторону. Прошло как раз порядка двух с половиной часов. И наступал тот самый момент истины. А в голове крутилась куча вопросов.

«Может, они всё же любят с душком? А если им тимьян не понравится? А соль? Они же к ней не привыкли совсем… Ну хоть мёд и можжевельник у них в постоянном обиходе», – но я‑то понимал, что ответить на эти вопросы можно будет только опытным путём.

Поэтому перед тем как начать раскапывать мою земляную печь, я взял широкую кору и сложил её рядом на плоском камне. Будет эдакой тарелкой. И пока бездельничал два часа, выточил острое костяное шило. Грубое, но большего и не надо. Заменит мне вилку. А уж нож у меня был, хоть и пришлось заменить часть камней. Ещё один плюс живицы – её термопластичность, из‑за чего процесс починки был не слишком сложен.

И в процессе копания заметил Сови, вышедшего из пещеры и тут же направившегося ко мне. Он остановился рядом, стукнул своим кривым посохом по земле, привлекая моё внимание.

– Долго ещё?

– Когда огонь неба уйдёт – будет готово, – отозвался я, продолжая аккуратно выскрёбывать землю.

– Когда закончишь, раздай всем по куску.

– А как я пойму, когда пора? – спросил я.

– Поймёшь, – просто отозвался он и пошёл к большому центральному костру.

Я же уже выскребал землю по бокам моего мясного свёртка. Но краем глаза продолжал следить за шаманом. Тот остановился у кострища и громко заговорил:

– Волки! Плоть от плоти того, кто носил белую шкуру! Слушайте меня!

Его голос разлетелся по стоянке, и все прочие замолкли, стихли, как стихает шторм. Взгляды устремились к нему.

– Волчонок, тот чьё имя – Ив, вернулся с первой охоты! – прогремел он. – И он желает поделиться с вами даром духов, что позволили ему убить! Что дали ему мясо, кость и шкуру!

А я не знал, что мне делать: внимать, копать или сделать вид, что я камень? Я решил спокойно продолжать делать то, что делал.

– Каждый найдёт свою охоту, но не каждый вернётся с добычей! Вкусите же дар, примите силу, что вела его и вернула обратно! Услышьте духов, что помогли ему, и просите – чтобы помогли и вам, когда придёт тот миг! – дети и юноши, что, видимо, ещё не были на первой полноценной охоте, стали неожиданно серьёзными. Они смотрели на шамана с искренним благоговением и абсолютной убеждённостью. – Те же, кто был на охоте, – когда‑то даровали духам добычу первой охоты! Каждый дал кусок Белому Волку и своему Горму! Каждый разделил мясо с тем, кто рядом, и тем, кто делился им с ним! И вот пришло время разделить кусок с новым волчонком, что пустил кровь горного большерога! – казалось, с каждым новым словом его голос становится лишь громче. – Найдите своё место у костра и ждите!

Он говорил недолго, но каждое его слово было исключительно наполнено смыслом. Более того, в моём лексиконе одного из величайших языков было недостаточно слов, чтобы описать всё им сказанное. В этих словах было всё: призыв к принадлежности, благодарность и упрёк, благоговение и даже какой‑то стыд… Это было чем‑то настолько прозрачным, иллюзорным, на грани между богохульством и истинной верой в духов. В его словах виднелось противоречие, но призывное, естественное. Он принимал позицию, что мы забираем что‑то у духов, у природы вокруг, что нам не принадлежит. И при этом…

«Но… – мысль зацепилась за что‑то неуловимое. – … но тогда почему я чувствую это?»

Я смотрел на свои руки, перепачканные землёй и золой, и вдруг остро осознал: я здесь по‑настоящему чужой. Я пришёл из мира, где духи давно умерли, где их вытеснили формулы, законы физики, причинно‑следственные связи. Где кровь – это просто биологическая жидкость, а смерть – остановка сердца и прекращение мозговой активности.

Но сейчас, слушая Сови, глядя на этих людей, впитывающих каждое его слово, как сухая земля впитывает первый дождь, – я не чувствовал себя выше. Я не чувствовал себя умнее, просвещённее, «развитее».

Я чувствовал себя беднее.

Потому что у них было то, что я потерял ещё до того, как родился. Целостность. Они не отделяли себя от леса, от гор, от зверя, которого убивали. Они не говорили «природа» – потому что не было слова для того, что находится снаружи. Они сами были этим снаружи. Частью. Кровью от крови мира вокруг.

Может, я всё понял не так. Может, для них это было проще: убил зверя – поделись мясом, не жадничай, и завтра тебе тоже дадут кусок. Взаимовыручка, такой вот коллективный договор каменного века.

Но я не мог не замечать нити, которые сплетают охотника и старика, женщину и ребёнка, живых и мёртвых, людей и тех, кто придёт после. Нити, которые тянутся от клыка на моей шее к волкам во тьме, от роговой лопаты Сови – к большерогому оленю, от моего ножа, вонзившегося в горло козла, – к самому козлу, который теперь не просто еда, а «дар», «жертва», «обмен».

Они не просто верят в духов. Они их знают.

Так же, как я знаю, что завтра взойдёт солнце. Не потому, что я верю в восход. А потому, что он всегда всходил.

«Их правда не слабее моей, – подумал я вдруг с какой‑то пугающей ясностью. – Она просто другая. И, может быть, для этого мира – она единственная правильная».

Я посмотрел на свою земляную печь. На потрескавшуюся глину, сквозь которую уже сочился тонкий, дразнящий аромат. На кору‑тарелку, на костяное шило, на нож.

Всё, что я делал, – я делал, чтобы выжить. Чтобы доказать что‑то. Чтобы защитить себя.

Но сейчас, когда Сови сел у костра и стоянка замерла в ожидании, я вдруг понял, что всё это – мои технологии, мои «инновации», мои попытки притащить сюда будущее – не имеет смысла, если это не вплетётся в эти нити.

Если не станет частью их правды.

«Но над этим лучше думать позже. А сейчас надо бы закончить с этим ритуалом, – думал я. – Ха! Будто второй раз женюсь!»

Я решил сосредоточиться на деле, а не философствовать про себя. Раскопав мой клад, я вытащил его из ямки. Пальцы обжигало от глины, но они старательно счищали спекшиеся комья, обнажая твёрдую, звонкую корку. Она потрескалась – там, где жар был сильнее всего, разбежалась негустой паутиной тёмных линий, но держалась. Не рассыпалась и не осыпалась.

«А ведь это почти керамика, – подумал я вдруг. – Самая грубая, примитивная, обожжённая на костре всего пару часов. Но всё равно – керамика. Проживёт она недолго, но зато будет наглядным примером».

Я отломил один из обломков. Тяжёлый, шершавый, с отпечатками моих пальцев, застывшими в глине навечно. Перевернул. Вогнутая сторона была гладкой, чуть маслянистой на ощупь.

– Тарелки, – усмехнулся я. – Целый сервиз.

Я собрал самые крупные осколки, уложил их на бересту рядом с корой. Кривые, неровные, обожжённые до кирпичного цвета.

– Это даже по‑своему красиво… – прошептал я.

Стоянка за моей спиной снова начинала гудеть. Люди рассаживались у большого костра, подтягивали шкуры, переговаривались вполголоса. Я слышал обрывки фраз:

– … в землю, говорят, засунул…

– … духи, наверное, научили…

– … а запах, ты чуешь?..

И я тоже чуял.

Густой, плотный, пахнущий можжевельником и чабрецом, – и сквозь эти травы, сквозь дым и смолу, пробивался сам зверь. Яркий козёл!

Я развернул бересту, одёргивая пальцы от жара и пара. И мясо постепенно обнажилось передо мной. Оно было тёмным, почти коричневым снаружи, с тонкой, поджаристой корочкой, иссечённой сеткой трещин. Я надавил пальцем – корочка чуть прогнулась, и из‑под неё брызнул сок. Прозрачный, горячий, с золотистыми жирными пятнами.

– Хорошо, – выдохнул я. – Очень хорошо.