Проснулась первая, уже человеком; над головой было бесконечное звездное небо. Ночь такая нежная, такая ясная — ночи в Степи созданы для любви. Тем более, если рядом спит мужчина, который мне люб, один вид которого навевает грешные мысли. Отец, бывало, храпел так, что мама уходила из спальни ко мне. Дыхание Аяза было столь тихое, что его можно было различить, только прислушиваясь. Грудь мерно вздымалась. В темноте его загорелое тело казалось почти черным, особенно по сравнению с моим.
Какой он беззащитный, когда спит! Такой юный, такой трогательно мягкий… и не скажешь, что он сегодня убил человека… а скорее всего, даже и трех. Во всяком случае, ни тел, ни лодки у реки больше не было. Я легко могу убить его — странно, но мне ни разу в голову не пришла такая мысль. Даже когда он украл меня, я не рассматривала такой вариант. Убежать — хотела. Драться — хотела. Но уничтожить это красивое, полное силы и жизни тело — просто кощунство! Целовать — это да. Легко касаться губами шеи, проложить дорожку из поцелуев по твердой груди, задев зубами плоский сосок… впитать в себя его дрожь, мурашки, пробежавшие по животу… Приподняв голову, столкнуться глазами с острым, пронизывающим душу взглядом из-под ресниц, словно вопрошающим: и что ты будешь делать дальше? Как далеко готова зайти?
Меня будто кипятком окатило с ног до головы. Полная луна будоражила кровь, огонь внутри ревел и гудел. Остановиться? Струсить? Да ни за что! Приподнялась, медленным движением через голову стянула с себя рубашку — своего тела я не стеснялась нисколько. Перед ним — не стеснялась. Я красивая, молодая — а в его глазах так и вовсе совершенство. Аяз шумно выдохнул сквозь зубы и, стиснув пальцами мои бедра, потянул на себя. Ни слова не было сказано — только его тяжелое дыхание и мои всхлипы, а затем слабый вскрик боли нарушили тишину ночи. Он поцелуями осушил мои слезы, но останавливаться и не подумал, да и я бы не позволила…
Мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, сплетясь руками и ногами, не в силах друг от друга оторваться. Сердца бились в унисон. Дыхание смешивалось. Счастье, поделенное на двоих, ощущалось так остро, что я догадывалась: эта ночь — самое лучшее, что случалось со мной в жизни. Первая — но, надеюсь, что не последняя.
— Ты в порядке? — наконец, не выдержал Аяз.
Было видно, что его действительно это тревожит.
— Мне хорошо, — прошептала я. — Кажется, я счастлива.
— Прости, я был груб… Нетерпелив… Ты плакала!
Я приподнялась и поцеловала его в губы: чтобы не говорил глупостей.
27
На огромном поле устанавливали шатры и раскладывали покрывала. Хумар-дан — не столько праздник, сколько ярмарка. Единственный день сейчас, когда в Степь пускают славских кнесов и вообще приветствуют гостей. Для меня Аяз поставил не шатер, а навес (так он назвал половину шатра): начинался сезон дождей, а мне готовить пищу. В помощь мне отдали Эмирэ — младшую сестру Аяза. Муж тоже не сидел без дела: рубил для меня мясо, таскал мешки с мукой и крупами, воду. Синяк под глазом у него почти совсем прошел — если солнце на лицо не падает, то незаметно. Я начала печь лепешки прямо с утра: после нарублю зелени, сыра и орехов и заверну в них. В моем распоряжении сразу три больших очага, на которых стоят огромные котлы: с похлебкой, с травяным отваром, с рисом. Другие женщины тоже что-то варят — у нас целый ряд, где можно купить еды.
Есть ряды с яркой, разноцветной одеждой, есть с обувью, есть с дублеными шкурами и овечьими полушубками. Где-то стоят лавки с украшениями, с посудой, с оружием… Ржут кони, блеют овцы, мычат коровы — ах, эти восхитительные звуки ярмарки — совсем как дома!
Женщины Степи отличаются от галлиек только экзотической внешностью и необычной одеждой. Они смуглые, с узкими черными глазами и черными волосами. Жаркое солнце высушивает их, будто курагу: полные встречаются редко, в основном, женщины постарше худые и с морщинистыми лицами. Эмире, небольшая и худенькая девочка, намотала себе на бедра несколько шалей: девушки в теле считаются более красивыми. Она уже присматривает себе жениха, точнее — её присматривают. Дочь хана — завидная невеста.
Аяз тоже — объект вожделения степнячек. Возле нашего навеса нет-нет, да и появляются молодые, красивые: сахарно улыбаются, кокетливо стреляют черными глазами, покачивают бедрами в шальварах, звенят браслетами. И им, как поведала мне сестрица Аяза, совершенно неважно, что у него уже есть жена. Степной бог разрешает иметь четырех — если, конечно, сможешь их прокормить. А уж про наложниц и говорить нечего — кто их считает?
У хана постоянных наложниц нет, но местные женщины готовы на всё, чтобы завладеть его вниманием. Наймирэ, безусловно — самая красивая: у нее нежная кожа без единой морщинки, грива волос до пояса, глаза, подведенные черной краской, кажутся просто огромными. А какие у нее руки — гладкие, смуглые и сильные. Она нарочно демонстрирует их красоту, нося рубашки без рукавов. На кисти до самых локтей нанесен узор хной. В отличие от остальных женщин, она не нуждается в дополнительных украшениях: ни бус, ни браслетов, ни серег, ни налобной ленты; даже елек и шальвары самые простые, серого цвета. Ярким пятном только шелковый алый кушак с золотой бахромой и невероятной красоты вышивка на рубашке. Она словно белая горлица среди сизых голубей: как можно глядеть на других в ее присутствии? Но ведь откуда-то взялись эти три «лишних» ребенка хана?
Наймирэ ходит одна. Ее не сопровождают кумушки или бабки, как прочих женщин.
Я спрашиваю ее, почему так.
— Жена хана неприкосновенна, — пожимает плечами женщина. — Никто не посмеет даже посмотреть на меня косо.
— А на меня? — интересуюсь я.
— Я бы на твоем месте больше волновалась, не посмотрит ли кто на Аяза, — усмехнулась Наймирэ. — Ни у одного шатра нет столько юных прелестниц. Кстати, мне кажется, или у тебя на ладонях совсем не те знаки, которые я рисовала?
Я заливаюсь краской до самых ушей, щеки пылают. На моих ладонях отчего-то появилась вовсе не подкова, а свернутая в спираль змея. Забавная это вещь — брачные метки. У Оберлингов они в виде волчьего следа, у Браенгов почти такие же — отпечаток лапы рыси. У бабушки Линды и деда — простые круги один в другом. Дед говорил — это как бы круги на воде. У Волчеков тоже волчий след, только другой формы.
— Аяз-Кимак, — кивает Наймирэ, разглядев мои ладони. — Неожиданно. Кажется, у нас новый род. Не быть Аязу ханом с такими метками.
Не быть так не быть — больно надо. Работа у хана нервная, жена его почти не видит. Только по ночам и появляется. Нет, ночь, конечно, тоже хорошо — очень хорошо, если честно. Но и день — бесценен.
То, что произошло у реки, мы старательно замолчали. Куда делись тела, я спрашивать не хотела — для чего мне лезть в мужские дела? То, что было ночью, тем более не обсуждалось: достаточно с нас выразительных взглядов, касаний рук будто невзначай, украденных поцелуев. Да и что об этом говорить, когда на наших ладонях появились брачные метки?
Аяз-Кимак. Каждый второй мужчина называл его именно так. Кимак на их древнем языке обозначает «змей». Я, оказывается, очень прозорлива. Именно таким он мне всегда и казался. Вообще, от степного диалекта осталось немного: лишь названия каких-то местных предметов или растений, и — имена. Меня хан нарек Кегершен — голубкой.
Аяз — достаточно распространенное имя в Степи. А Аяз-Кимак — один. Мужчин различают скорее по прозвищам, чем по имени. Женщинам вторые имена дают редко, только за какие-то особые заслуги. Такие женщины почитаются наравне с мужчинами. Наверное, Таман-дэ хотел меня особо выделить, а может быть, я просто впечатлила его сожжённым шатром.
— Гости прибывают, — замечает Наймирэ, помогая мне заворачивать начинку в лепёшки. — Смотри, старый Василевский!
Я вскидываю голову, выискивая знакомую фигуру высокого сухощавого старика. Мне хочется бежать к нему со всех ног, чтобы узнать новости о родных, но натолкнувшись на сердитый взгляд мужа, покорно остаюсь на месте. Он прав — не время еще. Кнесы мимо меня в любом случае не пройдут.
