Он обернулся и посмотрел мне прямо в глаза. И в его спокойном взгляде я увидел ту же сталь, что и в день нашего первого разговора.
— На протяжении многих лет в работе нашего института происходят странные, системные сбои. Кратковременные отключения целых секторов, необъяснимые перегрузки на линиях, которые работают в штатном режиме, выход из строя чувствительной аппаратуры без видимых причин. Каждый раз это списывают на «износ оборудования», «человеческий фактор», «внешние электромагнитные помехи». На что угодно. Но я просмотрел отчеты за последние десять лет. Слишком много «случайных» совпадений. Слишком много «необъяснимого». У этих сбоев есть… другая природа. Не техническая.
Я слушал, затаив дыхание.
Я понял. Я все понял. Это был не шаг назад, к скучным задачам. Это был прыжок в самую глубокую кроличью нору.
— Я подозреваю, что некоторые из этих сбоев напрямую связаны с деятельностью определенных лабораторий, — продолжал Орлов, вернувшись к столу и сев напротив меня, его голос снова стал тихим и напряженным. — Возможно, это непреднамеренные побочные эффекты. Возможно, что-то еще. Но напрямую копать под ведущие отделы, особенно под тот же ОКХ, я не могу. Меньшиков — фигура. Кацнельбоген — не меньше. Любая проверка вызовет скандал, который нам ни к чему. Тем более, Ефим Борисович не упустит возможность чем-то подобным воспользоваться.
Он наклонился ко мне через стол, и я почувствовал себя не просто сотрудником, а соучастником.
— Вот здесь и появляетесь вы, Алексей. Проект по «Реконструкции» — ваш щит. Ваша официальная легенда. Вы будете просто анализировать скучные цифры. Но на самом деле, я хочу, чтобы вы искали другое. Я хочу, чтобы вы искали те же паттерны, что и в данных по «Страннику». Ищите корреляцию между этими сбоями и циклами работы конкретных установок. Ищите аномалии, которые прячутся в общем шуме. Вы видите музыку там, где другие слышат только помехи. Я хочу, чтобы вы нашли источник этой «музыки». Это не будет входить ни в один отчет, кроме тех, что лягут лично мне на стол. Это наша с вами маленькая, неофициальная операция.
Я сидел, ошеломленный постановкой задачи. Это было нечто невероятное. Орлов предлагал мне стать его тайным агентом, его личным криптоаналитиком, который под прикрытием рутинной работы будет вести расследование, способное, возможно, встряхнуть весь институт до самого основания.
— Я справлюсь, — сказал я, и голос мой прозвучал тверже, чем я ожидал. Весь утренний сплин, вся апатия исчезли без следа. На их место пришел холодный, ясный азарт исследователя, которому только что дали в руки ключ от самой главной тайны.
— Я не сомневаюсь, — кивнул Орлов. Его губ коснулась едва заметная улыбка. — Начинайте. Все необходимые данные уже на вашей внутренней почте.
***
Стук колес отбивал по рельсам сложный, ломаный ритм.
В наушниках Эдмунд Шклярский пел что-то о фиолетово-черном цвете и иероглифах, и его гипнотический, механический голос идеально ложился на перестук вагона метро. Я сидел, прислонившись лбом к прохладному стеклу и смотрел на проносящуюся мимо темноту, в которой лишь изредка вспыхивали и гасли технические огни туннеля. Мозг, однако, был не здесь. Он был там, в НИИ, погребенный под терабайтами данных, которые Орлов свалил на меня под кодовым названием «Реконструкция».
Весь день прошел в попытках просто систематизировать этот хаос.
Это было похоже на работу архивариуса после землетрясения. Я собирал разрозненные фрагменты, сортировал их по датам, источникам, типам. Логи энергопотребления с подстанций, отчеты о сбоях в системах охлаждения, данные с датчиков фонового излучения в разных корпусах, даже журналы технического обслуживания… гора информации, на первый взгляд совершенно не связанной и рутинной. Но я знал, что это не так. Орлов не дал бы мне это задание, если бы оно было просто тем, чем казалось. Где-то в этом массиве повседневной бюрократии и технических протоколов пряталась та же самая «другая» природа, след которой я нашел в данных по «Страннику». И моя задача была вытащить ее на свет.
Это была работа иного порядка. Не просто поиск аномалии. Это была попытка понять анатомию самого института, его скрытую нервную систему, его тайный метаболизм. Я чувствовал себя патологоанатомом, которому предстояло вскрыть тело гигантского, непонятного существа, чтобы понять причину его хронической болезни. И этот масштаб, эта глубина задачи пьянили и пугали одновременно.
Вагон затормозил, двери с шипением открылись, впуская в себя новую порцию уставших, хмурых людей.
Мир вечернего часа пик. Мир нормальных забот. Мир, из которого я, казалось, выпадал все сильнее с каждым днем.
Квартира встретила меня гулкой, непривычной тишиной. Раньше эта тишина была временной передышкой между визитами Маши. Теперь она стала постоянной, как фоновое излучение. Я прошел на кухню, механически поставил чайник. Одиночество больше не ощущалось как пустота. Оно стало… рабочим пространством. Возможностью подумать, не отвлекаясь.
Не успел чайник закипеть, как зазвонил телефон. Мама. Я немного задержался, прежде чем ответить. Моя новая реальность была еще слишком хрупкой, слишком секретной.
— Лёшенька, привет, дорогой! — ее голос, как всегда, был полон бодрости и неподдельной заботы. — Как ты? Не устал? Мы с папой тут смородину собрали, я варенье сварила. Приезжай, возьмешь пару баночек.
— Привет, мам. Все нормально, не устал, — соврал я, глядя на свое отражение в темном стекле окна. Там стоял человек с кругами под глазами, который последние несколько часов пытался сопоставить графики энергопотребления криогенной лаборатории с отчетами о сбоях в системе навигации грузовых лифтов. — Работаю.
— Ох, работаешь ты много, — вздохнула она. — Не забывай отдыхать. Папа твой спрашивает, нашел ли ты схемы насоса для полива? Того, что барахлит.
Насос. Полив. Варенье из смородины. Это был другой мир. Спокойный, понятный, настоящий. Мир, где самой большой проблемой был сломанный насос, а самым большим событием — хороший урожай ягоды. И я, говоря с мамой, чувствовал себя шпионом, который звонит домой с вражеской территории, пытаясь говорить обычные слова, чтобы не выдать себя. Я испытывал острую, пронзительную смесь любви и вины.
— Да, мам, помню про насос. Поищу и пришлю папе схемы.
Мы поговорили еще несколько минут. Я пообещал все, что она просила, и положил трубку. Контраст между реальностью моих родителей и моей новой действительностью был оглушающим. Они жили на планете Земля. А я, казалось, переселился на Солярис, пытаясь наладить контакт с мыслящим океаном из цифр и аномалий.
Я заварил чай, взял ноутбук и устроился на диване.
Но мысли о работе не шли. Они утыкались в стену технических деталей, в отсутствие ключевых данных. Я вспомнил о флешке, которую мне сегодня перекинул Толик. Данные по «алхимикам». Всплеск был «грязным». Что это значило? Какие параметры вышли за норму? Было ли это похоже на то, что я видел в полевых отчетах по «Страннику»? Я не мог просто так пойти и спросить Толика.
«Теоретик» не должен лезть в чужие дела без веской причины. Но была та, кто могла знать и помочь.
Пальцы сами выбрали ее в рабочем мессенджере. Это был рабочий вопрос. Совершенно легитимный.
«Алиса, привет. Не отвлекаю?»
Ответ пришел почти мгновенно. «Привет, Леша! Еще нет. В процессе калибровки есть технологические паузы. Что-то нашел в логах Анатолия Борисовича? Он сообщил, что передал данные тебе.»
Она была на работе. Вечером. Я почему-то не удивился.
«Пока только больше вопросов. Он назвал всплеск „грязным“. Это технический термин или просто его обычное ворчание?»
«И то, и другое. „Грязный“ значит, что скачок был не только по основному вектору энергии, но и сопровождался кучей побочных гармоник, паразитных резонансов и флуктуаций в соседних спектрах. Как будто кто-то ударил по камертону грязной тряпкой. Наши обычные выбросы чистые, как синусоида».
