Ее объяснение было четким и образным. Я представил себе эту идеальную волну и грязный всплеск, который я видел на логах. Это дало мне новую пищу для размышлений.
«Понятно. Спасибо. Это похоже на то, как в старом „Троне“ светоциклы оставляли за собой стену. Только у вас она нестабильна».
Я сам не понял, зачем это написал. Просто ассоциация. Сравнение, которое показалось уместным.
На несколько секунд воцарилась тишина. Я уже пожалел о своей неуместной аналогии.
«Ты смотрел „Трон“? Оригинальный, восемьдесят второго года?» — пришел ее ответ.
«Конечно. Классика. Где программы пьют энергию в барах и боятся своего пользователя».
«А я думала, я одна такая. Современные ремейки — просто спецэффекты. А там была… идея. Философия. Помнишь, как Флинн пытался объяснить им, что он не просто программа?»
Наш разговор незаметно свернул с рабочих рельсов на что-то совершенно иное.
Мы начали обсуждать старые киберпанк-фильмы, спорить о том, был ли Декард репликантом, сравнивать искусственный интеллект «Скайнета» и «HAL 9000».
Я не заметил, как пролетел час. Разговор был легким, естественным. Мы понимали друг друга с полуслова. Она смеялась над моими замечаниями о том, что архитектура бортового компьютера «Ностромо» была верхом неэргономичности, а я улыбался, когда она с жаром доказывала, что концовка «Бегущего по лезвию» — это триумф экзистенциализма, а не просто открытый финал.
Я никогда не говорил так ни с кем открыто и свободно. Особенно с Машей.
Наши разговоры о кино обычно сводились к спорам о том, смотреть ли тупую комедию или «заумный артхаус».
С Алисой все было иначе. Это был разговор двух людей, говорящих на одном языке. Языке идей, образов и общих увлечений. И эта легкость, эта теплота общения была чем-то совершенно новым, чем-то, чего мне, как оказалось, отчаянно не хватало.
«Ладно, теоретик, моя пауза закончилась, — написала она наконец. — Пора возвращаться к усмирению „Гелиоса“. Спасибо за разговор. Это было… неожиданно приятно».
«И тебе спасибо, алхимик, — ответил я, чувствуя, как по телу разливается непривычное тепло. — Удачи с калибровкой».
Я отложил телефон.
В голове было удивительно ясно. Хаос данных начал обретать структуру. Но что было важнее — хаос в моей собственной душе тоже, кажется, начал понемногу упорядочиваться.
Глава 2: Гриф «Секретно»
Утро вторника встретило меня не мягким рассветом, а состоянием предельной, звенящей концентрации.
Сон был коротким, но на удивление продуктивным. Казалось, мой мозг, получив наконец-то достойную пищу, всю ночь переваривал ее, строя и отбрасывая гипотезы с лихорадочной скоростью.
Выходя из квартиры, я инстинктивно притормозил.
На лестничной площадке, как и почти каждое утро, стоял Петрович, наполняя воздух едким дымом дешевых сигарет. Когда я с ним пересекался, наш утренний ритуал включал в себя его громогласное, по-свойски дружелюбное приветствие и пару замечаний о моей «сидячей» работе. Но сегодня у меня не было ни времени, ни желания на этот социальный танец.
Я замер у двери, прислушиваясь. Шаги, кашель, чирканье зажигалки. Я дождался момента, когда он отвернулся к окну и бесшумной тенью выскользнул из квартиры, на секунду задержав дыхание, чтобы не вдыхать этот запах обыденности. Я проскользнул мимо, незамеченный. Это была маленькая, но важная победа. Я оставался в своем мире, не позволяя внешнему шуму его нарушить.
Поездка на метро прошла как в вакууме.
Я не доставал наушники. Музыка была бы сейчас лишней. Я просто смотрел на мелькающие огни за окном вагона, но не видел их. Перед моим внутренним взором стояли другие картины: расходящиеся круги «Странника» на карте города, сложные, витиеватые схемы энергопотоков, которые мне еще только предстояло расшифровать. Каждый инцидент, каждый сбой, каждая жалоба в полицейских рапортах — все это были не просто данные. Это были ноты. И я должен был сложить из них мелодию.
В СИАПе царила привычная рабочая атмосфера. Толик ворчал на свою базу данных, Игнатьич с видом алхимика, познавшего тайну мироздания, чертил на ватмане какие-то мандалы, а Людмила Аркадьевна, несокрушимая, как скала, шуршала бумагами. Я кивнул им в знак приветствия и рухнул в свое кресло. Никакого кофе, никаких предисловий. Только работа.
Я погрузился в архив проекта «Реконструкция».
Это был океан информации. Гигабайты данных, накопленных за десятилетия. Я начал с малого — построил временную шкалу всех крупных и мелких инцидентов. Технические сбои, скачки напряжения, необъяснимые отключения. Затем я начал накладывать на эту шкалу данные по энергопотреблению разных отделов, ища корреляцию.
Работа шла медленно, но уверенно.
Это было похоже на просеивание тонн песка в поисках крупиц золота.
Постепенно начала вырисовываться закономерность. Большинство самых странных, самых необъяснимых сбоев в разных частях НИИ удивительным образом совпадали по времени с пиковыми нагрузками на установки в нескольких конкретных лабораториях. ОКХ и АТ, как я и подозревал. Отдел Прикладной Биофизики. Даже некоторые логи из лабораторий ОГАЗ и ХГ показывали странную синхронизацию. Но все это были косвенные улики, предположения.
Чтобы доказать что-либо, мне нужны были исходные данные, исторические записи работы самого первого, старого измерительного комплекса, который, по слухам, установили еще основатели института. Где-то там, в самых старых и запыленных архивах, должен был быть ключ.
Я начал поиск.
Внутренняя сеть НИИ была лабиринтом, но лабиринтом логичным. Используя свой доступ, я смог отследить ссылки, зависимости, архивные копии. И я нашел его. Файловый архив с лаконичным названием «Наследие-1». Сердце забилось чаще. Это было оно. Я чувствовал это. Это был первоисточник, из которого черпали данные все последующие системы.
Я кликнул по иконке архива, предвкушая, как сейчас передо мной откроется сокровищница. Но вместо списка файлов на экране появилось короткое, бездушное системное сообщение.
«ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН. ТРЕБУЕТСЯ ВЫСШИЙ ГРИФ ДОПУСКА. ПРОТОКОЛ „СЕКРЕТНО-1А“.»
Я уставился на надпись.
Высший гриф допуска. Мой второй уровень, которым я так гордился еще в пятницу, здесь был бессилен.
Я был как мальчишка, который подобрал ключ от сарая, но обнаружил, что за ним находится бронированная дверь банковского хранилища.
Я попробовал несколько стандартных обходных путей, скорее по привычке, чем в надежде на успех. Система, разумеется, даже не отреагировала. Это была не просто техническая защита. Это была стена. Стена, возведенная основателями, чтобы скрыть свои самые главные тайны.
***
Я откинулся на спинку кресла, глядя на непробиваемую стену системного сообщения.
Тупик. Чистый, цифровой, абсолютный тупик. Я мог до бесконечности анализировать имеющиеся у меня данные, строить самые изящные корреляции, но без доступа к историческим архивам «Наследия» это все было лишь гаданием на кофейной гуще. Я нащупал эпицентр землетрясения, но не мог заглянуть в самые недра, чтобы понять, что же на самом деле движет тектоническими плитами этого мира.
Оставался только один вариант. Пойти к Орлову.
Признать свое поражение перед протоколами безопасности и запросить помощь.
Это было неприятно. Это было похоже на то, чтобы прийти к учителю и сказать: «Я не могу решить задачу, потому что вы не дали мне все условия». Но другого пути не было. Я был не просто исполнителем, я был его «неофициальным агентом», и он должен был знать, что его агент уперся в стену, которую ему в одиночку не сломать.
Я поднялся, размял затекшие плечи и вышел из относительного уюта нашего кабинета.
Коридоры НИИ жили своей обычной, странной жизнью. Из-за одной двери доносилось низкое гудение, от которого вибрировал пол. Из-за другой — пахло озоном и чем-то неуловимо-сладким. Мимо прошел техник, кативший тележку с каким-то сложным прибором, похожим на гибрид пылесоса и лазерной пушки из старого фантастического фильма. Я кивнул ему, он кивнул в ответ. Я уже становился частью этого пейзажа.
