А потом, в самом дальнем углу, в свете разбитого светильника, мы увидели ее. Изольда Марковна Кацнельбоген. Ее безупречный лабораторный халат был порван и испачкан. Ее идеальная прическа-ракушка растрепалась, седые пряди выбились и прилипли к потному лбу. Она забилась в угол, прижимаясь спиной к стене. В ее руке грязной от какой-то зеленой слизи, был зажат скальпель. Она держала его перед собой, как последний, безнадежный рубеж обороны. Ее лицо, обычно такое властное и непроницаемое, было искажено смесью ужаса и ледяной, животной ярости.
В нескольких метрах от нее, медленно, почти гипнотически, покачиваясь, к ней тянулось одно из существ, похожее на черный цветок, которое я видел в колбе. Только теперь оно было живым. Оно выросло до размеров большой кошки, его лепестки были покрыты острыми, как бритва, шипами, а в центре, там, где должна была быть сердцевина, открывался и закрывался круглый, беззубый, но от этого не менее жуткий рот. Оно тянулось к профессору, и я понял, что оно не собирается ее атаковать. Оно хотело… прикоснуться. И от этой мысли стало еще страшнее.
Время, казалось, замедлилось.
Мы стояли на пороге, парализованные этим зрелищем.
И в этот момент Алиса сорвалась с места. Она не кричала. Она действовала. С невероятной скоростью она метнулась к одному из лабораторных столов, схватила большой, покрытый инеем баллон с дьюаром и, не целясь, направила его на тварь.
Раздалось громкое шипение. Густое, белое облако жидкого азота окутало черный цветок. Он на мгновение замер, а потом начал с треском рассыпаться, превращаясь в груду хрупких, черных осколков.
Кацнельбоген, вырванная из своего транса, резко повернула голову в нашу сторону. Она посмотрела на нас, и в ее глазах не было ни благодарности, ни облегчения. Только холодная, испепеляющая ненависть.
— Это вы, — прошипела она, и ее голос был похож на скрежет металла по стеклу. — Это все ваших рук дело! Вам все игрушки! Вы выпустили это!
Она кричала.
Она обвиняла. И в ее обвинении была страшная, неумолимая логика человека, который всю свою жизнь строил порядок и только что увидел, как весь ее мир рушится из-за чужой, как она считала, безответственности.
Я хотел что-то сказать, возразить, но в этот момент из динамиков внутренней громкой связи, которые, раздался резкий, металлический голос Стригунова.
— Внимание всем сотрудникам Отдела Прикладной Биофизики! Активирован протокол «Карантин». Немедленно покинуть лабораторный блок через западный эвакуационный выход. Повторяю. Всем сотрудникам…
Кацнельбоген на мгновение замерла, слушая приказ. В ее глазах промелькнула борьба. Упрямство ученого, который не хотел покидать свою лабораторию, столкнулось с железной дисциплиной руководителя, подчиняющегося уставу. Дисциплина победила.
Она медленно, очень медленно, опустила скальпель. Затем она посмотрела на нас. Это был взгляд, который не обещал прощения. Он обещал трибунал. Он обещал, что когда этот хаос закончится, она найдет виновных. И она уже решила, кто это.
Не говоря больше ни слова, она, высокая, прямая, несокрушимая даже в своем растрепанном виде, прошла мимо нас и исчезла в коридоре, ведущем к эвакуационному выходу.
Мы остались одни, посреди этого кошмара, который еще вчера был одной из самых передовых биологических лабораторий в мире.
***
Мы выбежали из биологической лаборатории, оставив за спиной замороженную тварь и обещание трибунала во взгляде Кацнельбоген.
Коридоры превратились в полосу препятствий. Из вентиляционных решеток сочился тот самый фиолетовый туман, а пол в некоторых местах стал вязким и липким, как патока.
— Нам нужно к Иголкину! — крикнула Алиса, перепрыгивая через странную, пульсирующую лужу на полу. — Он единственный, кто может создать стабильное поле в таком хаосе!
Путь в сектор ОГАЗ и ХГ был похож на спуск в действующий вулкан. Чем ближе мы подбирались, тем сильнее становились искажения. Стены вибрировали, воздух гудел, наполненный запахом озона и горячего камня. Дверь в лабораторию Иголкина была распахнута настежь. Из нее лился яркий, нестабильный свет, и доносились крики.
Мы ворвались внутрь, и я понял, что хаос, который мы видели у Кацнельбоген, был лишь детской игрой.
Здесь, в лаборатории геофизиков, реальность не просто трещала по швам. Она рвалась в клочья.
Посреди комнаты висели в воздухе несколько небольших, нестабильных порталов.
Это были не просто дыры. Это были раны. Из них, как песок из разбитых песочных часов, сыпался мелкий, черный песок, который тут же с шипением растворялся в воздухе. Но это было не все. Вместе с песком из разрывов вылетали и другие предметы. Какие-то странные, похожие на древние монеты, артефакты, которые, едва коснувшись нашего мира, рассыпались в пыль. Небольшие, светящиеся сферы, которые метались по лаборатории, как обезумевшие птицы, ударяясь о стены и оставляя после себя оплавленные следы.
Сам Иван Ильич, красный, взмокший, стоял в центре этого безумия, как капитан на мостике тонущего корабля. Его обычно безупречный костюм был расстегнут, галстук сбит набок. Он кричал команды, размахивая руками, пытаясь скоординировать своих лаборантов, которые, в защитных комбинезонах, пытались поймать летающие сферы с помощью каких-то устройств, похожих на сачки из силовых полей.
— Вадим, держи периметр! Не дай им выйти в коридор! Вадим, фокусируй луч! Нам нужно схлопнуть самый большой разрыв!
Это была проигранная битва. На месте одного схлопнувшегося портала тут же возникало два новых.
— Игорь Валентинович! — крикнул я, пытаясь перекричать хаос.
Он обернулся. В его глазах на мгновение мелькнуло удивление, которое тут же сменилось отчаянной яростью.
— Стаханов! Не до вас сейчас! У нас тут… незапланированный контакт с кросс-пространственной средой!
— Я знаю! — крикнул я в ответ. — Это не случайность! Это резонанс! Они бьют по узлам!
Он нахмурился, не понимая. Я подбежал к нему, разворачивая свой планшет.
— Смотрите! — я ткнул пальцем в карту Штайнера, на которой теперь пульсировали не только точки в городе, но и точки внутри самого института. — Это не просто разрывы! Это выходы! Эхо использует старые точки нестабильности, которые нашел еще Штайнер! Оно не создает новые дыры, оно открывает старые!
Иголкин смотрел на мою карту, потом на хаос вокруг, и я видел, как в его глазах недоверие сменяется пониманием. Он был практиком. Он не верил в теории, но он верил в то, что видел. А моя карта объясняла то, что происходило.
— Что вы предлагаете?! — прокричал он.
— Мы не можем их закрыть! — крикнул я в ответ. — Мы должны их стабилизировать! Создать противовес! Ваши левитирующие кристаллы… они же могут генерировать стабильное поле!
— Могут! Но куда бить?! Это же хаос!
— Не хаос! — я снова ткнул в планшет. — Вот! Узел Альфа-3! Координаты семь-шесть-один! Он главный! Остальные — его гармоники! Подавите его, и вся система потеряет стабильность!
Иголкин на мгновение замер. А потом он, не задавая больше ни одного вопроса, развернулся к своим людям.
— Вадимы! — взревел он, и его голос перекрыл даже вой порталов. — Отставить! У нас новая цель! Координаты семь-шесть-один! Кристалл номер три! Фокусируйте на нем все резонаторы! Создайте стабилизирующий щит! Полная мощность!
Вадимы, эти идеальные солдаты, без колебаний подчинились. Они бросили свои «сачки» и метнулись к главному пульту. Я увидел, как один из больших, левитирующих в защитном поле кристаллов, начал менять свой цвет, становясь из изумрудно-зеленого ослепительно-белым.
— Есть фокус! — крикнул один из них.
— Даем импульс! — ответил второй.
Зал наполнился глубоким, чистым звуком, похожим на удар гигантского колокола. От кристалла пошла волна чистого, белого света. Она не разрушала. Она… гармонизировала. Порталы, которые до этого хаотично метались по комнате, на мгновение замерли, а потом начали медленно стягиваться к одной точке. К той самой, на которую я указал на карте.
