Поэтому ей только и осталось, что разить вдогонку – и вот уже чудесное воскресение превратилось в «явление очередного зомби, который к тому же умеет ходить средь бела дня», а младенец – «в безобразного подкидыша, от которого добра не приходится ждать».
Это было чересчур даже для Камилы, и Кенни сегодняшний номер «Расследований» сжег с превеликим удовольствием. Но он совсем не подумал, какое впечатление могут произвести злобные опусы на неподготовленного читателя, который к тому же только-только вернулся с того света.
– Привет, Джеймс, – сказал Кенни, присаживаясь рядом. – Не обращай внимания на эту гадость. Таковы особенности местных средств массовой информации. Считай это своеобразным приветствием, мы все через это проходили. Когда я появился в Нью-Ньюлине, Камила Фрост предрекала, что человек-невидимка будет воровать и творить всякие безобразия и что всем придется вешать замки на свои двери и сундуки.
– Невидимка? – спросил Джеймс, встрепенувшись.
– Это я. Кевин Бенгли. Становлюсь прозрачным, когда пугаюсь или слишком нервничаю.
– Вот бы посмотреть, – прошептал Джеймс с таким детским восторгом, будто это не он воскрес из мертвых.
– Еще у нас есть баньши, очень милая, между прочим. Когда она воет, у нас у всех головы взрываются. Даже в аэропорту Лендс-Энд слышно, а это в нескольких милях отсюда. А доктор Картер умеет лечить прикосновениями. Милны раз в месяц покрываются шерстью. Кимберли Вайон – ясновидящая, правда, времена в ее голове перепутаны, никогда не знаешь, говорит она о прошлом или о будущем. Мэри Лу умеет дышать под водой, отшельник Эрл Дауни покрывается пятнами, стоит ему кого-нибудь коснуться. От нашего почтальона Эллиота Новелла совершенно невозможно отвязаться. У Фрэнка Райта взгляд, как детектор лжи. Так что, братец, ты прибыл прямо по назначению, добро пожаловать домой. А это, – и Кенни забрал у Джеймса «Расследования», – просто выброси.
Ирэн бежала так быстро, как только позволяли ее коротенькие ножки. Тэсса ощущала ужас этой маленькой девочки, который гнал ее спрятаться в самом темном углу, в шкафу, под ворохом одежды. Она слышала, как сотрясается под ударами дверь в детскую, как громко стучит крохотное сердечко, чувствовала, как Ирэн закрывает себе ладошками рот, заглушая пронзительный детский крик…
– Т-с-с-с, ты кричишь, – раздался рядом успокаивающий голос, и Тэсса, крупно вздрогнув, проснулась.
Из открытого окна шумело море.
Крупные звезды с любопытством заглядывали в спальню.
Серебристый свет полной луны освещал переплетения узоров на потолке.
Холли Лонгли лежал совсем рядом и гладил Тэссу по волосам.
– Кошмары? Опять? – спросил он тихо.
– Хуже, – прошептала она в ответ, – скорбь.
Холли вздохнул, уютно обнял ее, пристроив голову на своем плече. От него пахло клубникой.
– В ту ночь, – сдавленно проговорила Тэсса, любуясь на звезды, – когда безумие накрыло Лондон, я чувствовала каждого из них. Взрослых захлестывала ненависть – они бросались друг на друга и хватались за ножи. Дети испытывали ужас и забивались в самые темные углы, которые могли найти. Это их и спасало. Сто пятьдесят человек получили ранения, и трое погибли. Вот что бывает, когда инквизиторы сходят с ума.
– Ты не похожа на сумасшедшую.
– Кто знает. В Нью-Ньюлине нет зла, и меня не покидает мысль о том, что, пока я здесь прохлаждаюсь, другие юные инквизиторы работают вместо меня. Чувствую себя дезертиром.
– Это мания величия, – невозмутимо отозвался Холли. – Мир прекрасно проживет и без твоей защиты, Тэсса Тарлтон. Без тебя и твоего безумия. Считай себя капитаном, списанным на берег. Ты не пригодна для дальнейшей службы, так что умерь свою гордыню.
– Не пригодна, – повторила она с горечью. – Но где найти новый смысл? Я завидую тебе – у тебя-то есть дело всей жизни, которое никто не отнимет.
– А вдруг меня разобьет паралич? Или я утрачу вдохновение? Я уже испытывал однажды творческий кризис сроком в целый год. Вот что такое экзистенциальный ужас.
– Год, когда ты был влюблен и занимался сексом? – Тэсса приподнялась на локте, разглядывая его лицо.
– Кошмарный год, – скривился Холли. В лунном свете он был похож на призрака – бестелесного и воздушного. И только прикосновения напоминали о том, что рядом человек из плоти и крови.
– Какой она была?
– Не знаю. Я был ослеплен сиянием ее глаз, и ямочками на щеках, и улыбкой. Я визуал, Тэсса, влюбляюсь глазами. Боюсь, что за весь год я даже не попытался понять характер той женщины. Видишь ли, в чем дело, я изо всех сил избегаю настоящих чувств, потому что обычно это все ведет к драмам. А драмы – не мой конек. Предпочитаю порхать беззаботной бабочкой.
– Тогда что ты делаешь в этой постели? – спросила Тэсса. – Я просто преисполнена драмами.
– И сам не знаю, – ответил Холли, – балансирую на краю пропасти, возможно.
Утром, когда Тэсса спустилась с чердака, куда отнесла миску молока призраку Теренса Уайта, на кухне уже разгорелось настоящее сражение.
Холли завтракал тостами с клубничным джемом и пытался выглядеть непринужденно, но это сложно было сделать с учетом нависающего над ним Фрэнка Райта.
Тот, по обыкновению, выглядел мрачно и угрожающе.
– Я ни за что не полезу в твою микроскопическую микроволновку, которую ты по недоразумению называешь автомобилем, – рычал он.
– Но надо думать об экологии, – опасливо возражал Холли. – Твой ржавый металлолом способен прожечь дыру в озоновом слое.
– Будете спорить – погружу вас в катафалк, – пообещала Тэсса, насыпая себе хлопьев.
Фрэнк, который провел в «Линкольне» несколько очень долгих суток, скрипнул зубами.
– Ты действительно хочешь на ферму? – спросила Тэсса у Холли. – Понимаешь, что обратно придется ехать в фургоне для перевозки скота?
– И он поедет в кузове – в обнимку с коровой, – буркнул Фрэнк. – Кто-нибудь мне объяснит, для чего мы вообще возимся с этим бесполезным маляром?
– Маляром? – возмутился Холли. – Мои картины висят в Национальной галерее. И, если уж мы об этом заговорили, мое предложение нарисовать твой портрет остается в силе. Это, между прочим, великая честь. Ты хоть представляешь, сколько денег мне предлагают за такую работу? К счастью, мой гений не имеет цены. Я делаю только то, о чем шепчет моя муза.
– Меня сейчас стошнит, – предупредил Фрэнк.
– Почему тебе так хочется нарисовать именно Фрэнка? – заинтересовалась Тэсса. – Я как натурщица тебя совершенно не привлекаю?
– Неа, – беззаботно откликнулся Холли. – Ты слишком мелкая и невзрачная. А от этого громилы исходит мощь. Он фактурный.
– Фактурный, – повторила Тэсса, нисколько не обидевшись. Ей и самой не улыбалось проводить часы за позированием. Прищурившись, она одобрительно окинула взглядом трицепсы Фрэнка.
– Мелкая и невзрачная? – рявкнул Фрэнк и схватил Холли за грудки. – Ты издеваешься, что ли?
– Ну прости, – взмахнул он ресницами и уставился прямо в глаза Фрэнку: – Ты же понимаешь, что врать в твоем присутствии – гиблое дело?
– Ударить художника – все равно что пнуть котенка, – заметила Тэсса, преспокойно намазывая тост маслом.
– Почему ты просто не можешь выставить его из дома? – раздраженно спросил Фрэнк, отталкивая Холли от себя.
– Потому что он отгоняет мои плохие сны. Мне нравится спать с Холли.
– В смысле – спать? – прищурился Фрэнк.
– В смысле – в обнимку. Очень умиротворяет. Тебе тоже рекомендую.
Шея Фрэнка налилась алым, и на мгновение показалось, что он вот-вот или прибьет кого-нибудь, или выскочит прочь.
Напряжение буквально зазвенело в воздухе, и Тэссе было интересно, что сейчас случится.
Но Фрэнк Райт слишком много пережил, чтобы позволить себе распсиховаться.
Он опустился на стул, тяжело глядя на Тэссу.
