В следующем доме дверь открыла уставшая многодетная мамочка. Совсем еще молодая девушка ежесекундно оборачивалась, пока говорила со мной, и ругалась на детей. Из недр комнат слышались визги, крики, звон посуды, и кто-то, наверное, самый маленький, отчаянно стучал железной ложкой по кастрюле.
– Я с радостью пришлю к вам своих детей, – девушка утерла лоб со лба передником. – Прошу вас, заберите. Хоть на полдня! А что за школа? Их там будут чему-то учить?
– Грамоте, счету, пению и домоводству, – перечислила я. – Потом, может быть, введем рисование.
– Дорого ведь, – приуныла мамочка. – Я слышала, по три золотых преподаватели берут. Это весь оклад моего мужа, мы просто не можем себе позволить…
– Серебряный за ребенка, – перебила я ее. – Сколько у вас деток?
Оглушительный грохот заставил меня подпрыгнуть, а девушка тут же умчалась в одну из комнат. Оттуда донесся ее крик, и все стихло. Вернулась она спустя пару мгновений.
– Трое: шесть, восемь и десять лет. – Возьмете? Три серебрушки я уж не пожалею.
Я протянула ей бумажку с адресом и улыбнулась:
– Ждем вас через три дня на первое занятие. Здесь написан адрес, но если вы не умеете читать, то запомните: Гоблинская аллея, дом пятый. Это здание бывшего женского пансионата недалеко от Форелевой площади. Знаете, где это?
– Конечно! Совсем рядом. Благодарю вас!
Девушка спешно попрощалась со мной и скрылась в доме, и только тогда я расслабленно выдохнула. Получается!
Я обошла свою часть квартала довольно быстро, а когда отдала последнюю бумажку с адресом одинокому старику, который тоже захотел учиться, вернулась домой. В целом, из всех, кому я предлагала обучение за символическую плату, отказывались. У кого-то совсем не было денег, а кому-то было просто жаль серебрушки.
– К чему моему сыну знать грамоту? – хмыкнув, спросила высокая дородная женщина в одном из домов. – Он подрастет, да на лесопилку пойдет работать, уж писать и читать ему там некогда будет.
Таких, как она, оказалась большая часть из всех, к кому я заходила. Другие обещали подумать, и только три семьи, преимущественно многодетные, согласились на мое предложение. Таким образом, я приведу в школу семь детей и одного старика. Интересно, что получилось у Мэй и Нюрки?
Когда я пила какао, кутаясь в плед у камина, в дом влетела Мэй. Хмуро окинула меня взглядом, стряхнула с шапки несколько длинных лапшинок и, не спрашивая разрешения, забрала у меня кружку.
Я молча ждала, когда она утолит жажду.
– Не думала я, что расстаться с одной серебряной монетой будет для кого-то крахом! – возмущалась она. – То есть вывалить мне на голову целую чашку лапши не жалко, а заплатить за будущее ребенка они не могут!
– Может он на лесопилку пойдет работать, – флегматично сказала я.
– Куда?
– Меня тоже послали и не один раз. А одна из женщин сказала, что ее сыну образование ни к чему, он будет работать на лесопилке.
– Вот глупые-то! Да я бы за умение читать и писать все отдала, вообще все! Только госпоже Миртелле было все равно. Она могла бы научить нас, но не стала. И вот мне почти восемнадцать, а я мычу, глядя на объявление на столбе. Ни словечка не понимаю!
Мэй, выругавшись, унеслась отмываться и стирать одежду.
Явившаяся спустя некоторое время Нюрка была куда более радостной.
– Успех, – устало выдохнула она, падая на диван. – Три девочки и четыре мальчика. Девочкам примерно по десять лет, мальчишкам от шести до шестнадцати. Более взрослые сами согласились идти учиться, даже уговаривать не пришлось. А малышня обрадовалась чаепитиям и пению.
– И я семь набрала. Точнее, восемь – старик лет семидесяти сказал, что хочет знать, что напишут на его надгробии. А то не проконтролирует, и о нем напишут неправду.
Нюрка вопросительно вскинула одну бровь, но тут же ее опустила. Мы устали и даже говорить не хотели.
Пятнадцать учеников придут в нашу школу через три дня. Пятнадцать! Через три дня! Это и волновало и радовало одновременно, от паники тряслись руки, а от счастья на лице сияла улыбка.
Пятнадцать серебряных в месяц – сумма смешная, и нам не хватит ее ни на что. Чаепития и обеды будут скромными, но сытными, и за наш счет. Опростоволосились мы с назначением цены за обучение, вот только установи мы пятнадцать серебрушек за одного ребенка, к нам бы никто не пришел учиться. В этом мы сегодня убедились.
Так почему мы горим заведомо провальным делом? Наверное, потому что не деньги нас вдохновляют, а грамотные молодые люди, которые спустя несколько лет найдут свое место в жизни не только на лесопилках.
Мы с Нюркой за свою короткую жизнь в Дороне видели множество необразованных взрослых людей. Да и сами знали мало, все-таки удалось закончить только три класса на Земле. Читать, писать и считать умели, и на том спасибо, а кто-то не знал даже как пишутся буквы, не то что составлять из них слова.
Почему в этом мире не стремятся дать всем детям знания, мы так и не поняли. Наверное, потому что королям не нужны умные подданные – глупцами легче управлять.
Спустя три дня мы проснулись ранним утром. Если точнее, то среди ночи. Эллад, Ральф и дети дрыхли, а мы с Нюркой и Мэй бродили по дому на цыпочках. Умылись, оделись, помогли друг другу сделать “учительские” прически – собрали волосы в пучки и прилизали их гелем, который стащили у Эллада.
За горячим завтраком на кухне при свете масляного фонаря и сереющего рассветного неба мы тряслись от волнения.
– Никогда не думала, что жизнь уготовит мне судьбу преподавателя, – загробным голосом произнесла Нюрка. – Я же ничего не умею, чему я детей научу? Мне даже в монастыре доверили только теплицы.
– Хорошо, что ты это признаешь, – буркнула сонная Мэй. – А я волнуюсь из-за того, что совсем скоро смогу писать письма… Смогу ведь, правда?
– Конечно, – кивнула я. – Научиться писать не сложно, и тебе даже понравится.
– Кому будешь писать? – хихикнула Нюрка. – Есть молодой человек?
– Брату, – мрачно ответила девушка.
В кухне повисла гнетущая тишина, и Мэй решила объяснить:
– Он приезжал как-то повидаться со мной, адрес свой оставил. Сказал, что могу писать ему. А я писать не умею…
– Он не предлагал тебе поехать к нему?.. – спросила я осторожно.
– Нет. Я просилась, но у него семья. Жена и дети, не до меня ему. Но я бы хоть письмо от него получила и читала сама, и ответ смогла бы написать. Благодаря вам у меня получится.
Мы порадовались за воспитанницу, стараясь при этом не показать грусть. Родной брат решил, что в приюте Мэй будет лучше… Лично я бы ему и писать ничего не стала. Но Мэй скучает, это видно. Родная душа должна быть у каждого, хоть какая. Важно просто знать, что ты не одинок, что где-то есть твоя семья.
ГЛАВА 21
Эллад нарушил наши уютные посиделки. Приковылял на кухню в пижаме, с полузакрытыми глазами добрел до холодильного шкафа и долго в нем рылся. Мы молча наблюдали. Мужчина вытащил кусок сыра и ушел.
– Что это было? – спросила Нюра после его ухода.
– Я тоже ночами люблю поесть, – пожала плечами Мэй. – Правда, только если спать еще не ложилась.
– Он что же, и после нашей свадьбы будет кусочничать после ужина? Надо бы с ним поговорить.
– Зачем, тебе жалко сыра?
– Мне жалко его пресс. Заплывет жиром и все, ни красоты, ни сексуальности.
– Красота для мужчины не главное, – со знанием дела сказала Мэй.
– А что тогда главное? – фыркнула Нюрка.
– Характер. Он должен быть в меру мягким, но сильным. Чтобы хозяйкой в доме всегда оставалась женщина, но при этом не тащила на себе все хозяйство.
