— Граф, вы живы. Слава Богу. Слава тебе, Господи, живы!
— Живой, — я обнял его в ответ. — Живой, Дмитрий Петрович. Где князь?
Зуев отступил на полшага, и я увидел, как у него опустились плечи. Он молча кивнул мне на середину вестибюля.
Там, на полу, возле мраморной колонны, лежало тело, накрытое солдатской шинелью. А чуть в стороне, прикрытое куском скрученной ковровой дорожки, — то, что я узнал по очертанию. Голова. Та самая. Которую я видел на лестнице полчаса назад.
— Какое несчастье! — сказал Зуев негромко. — Вам придется дать пояснения. Письменные.
— Конечно.
Я кивнул. Внутри у меня уже ничего не шевельнулось. Ни удовлетворения, ни торжества, ни даже облегчения. Пусто.
— Пойду, — сказал Зуев, — распоряжусь. Надо узнать, что с Чудовым монастырём. Терехов должен был послать вестового.
— Идите, Дмитрий Петрович.
Он пошёл, а я остался. Подошёл к накрытому шинелью телу. Постоял. Потом присел на корточки — колени дрогнули, но я устоял, — и откинул край. Лицо великого князя выглядело спокойным. Мёртвые лица почти всегда выглядят спокойными. Все гримасы, все страсти, вся жизнь стекает с них быстро, как капли ртути с гладкого стекла.
Я смотрел на него и думал.
Вот он, тот, из-за кого всё это началось. Крест империи, столп старого режима, несгибаемый апологет самодержавия. Человек, который не признал ни Манифеста, ни ответственного правительства, ни нового Сената. Человек, который собирался пойти на своего собственного племянника с армией и восстановить «истинный порядок». Ещё час назад он стоял на крыльце этого дома, сухой и презрительный, и бросал мне в лицо слова «авантюрист» и «подонок». А теперь он лежит под шинелью, и его больше нет.
Русская история полна такими событиями. Полчаса и вот эпоха абсолютной монархии закончилась.
А Лиза?
Лиза, которая полтора часа назад кидалась мне в ноги, умоляла спасти его…
Что теперь будет с ней? Любила ли она Сергея Александровича или нет?
А я теперь был тот, кто его убил. Формально — тот, кто бросил в его кабинет ту самую пироксилиновую шашку. Тот, кто руководил тут всем. Пусть я старался спасти — но Лиза узнает только одно: мужа убили во время штурма, которым командовал граф Ди Сан-Альмо.
Возненавидит ли она меня? Или простит, как ей велит вера? Даже если разумом она все поймёт, что иначе было нельзя — сердцу не прикажешь.
Прощай, Лиза. Прощай, моя случайная и несбывшаяся любовь.
Где-то у меня над головой ещё шла стрельба. На третьем этаже, на четвёртом. Резиденция генерал-губернатора ещё огрызалась — видимо, там засели самые отчаянные, те, кто понимал, что пощады уже не будет. Слишком многие погибли с обеих сторон. Редкие хлопки выстрелов, глухие разрывы — похоже жандармы нашли мой ящик с шашками. Но, слава богу, уже без пулемётного лая. Хребет сопротивления был сломан.
Ко мне подошёл санитар — молодой парень в белом халате с красным крестом на рукаве.
— Ваше сиятельство, вы ранены? У вас из уха кровь.
— Контузия, кажется. Посмотрите, если не трудно.
Он усадил меня на мраморную ступень у подножия лестницы — ту самую, на которую полчаса назад выблёвывал свой чай с французской булкой бедный поручик Апраксин. Санитар быстро, ловко осмотрел мне голову, поводил пальцами перед глазами, пощупал затылок, надавил за ушами. Потом удовлетворённо кивнул.
— Лёгкая контузия, ваше сиятельство. Полежите денька два, воздержитесь от спиртного. Дня через три будете как новенький.
— Спасибо.
Он выдал мне марлевый тампон и пошёл дальше — к тем, кому было хуже. Их вокруг было много. Санитары сновали туда-сюда, носилки поднимались на второй этаж и спускались с ранеными.
Пожар наверху, судя по всему, удалось сбить — запах гари постепенно начал вытесняться запахом мокрого дерева. Жандармы нашли где-то бочки, таскали воду ведрами, заливали.
Я сидел на ступеньке, прижав к уху марлевый тампон, и смотрел, как стекает кровь по белой мраморной плитке в щель у основания колонны. Кровь была разных людей — моих солдаты, восставших гвардейцев, возможно, отдельной струйкой затекала и кровь великого князя — я уже не различал, какая чья.
Всё.
Конец эпохи. Конец одного Романова. Скорее всего — начало нового времени в России.
Только если всё прошло хорошо у Терехова в Чудовом монастыре. Если там тоже сдались. Если этот маховик, который мы с Зуевым раскрутили, не пойдёт вразнос.
— Граф…
Я поднял глаза. Передо мной стоял Зуев. И с одного взгляда на его лицо я понял, что случилось что-то очень, очень плохое.
На министре не было лица. Совсем. Щёки обвисли, губы были сжаты в тонкую серую линию. Он стоял передо мной не генерал-победитель, а смертельно уставший человек, на плечи которого только что свалился ещё один, последний и самый тяжёлый груз.
— Что? — я медленно поднялся со ступеньки. — Что случилось? У Чудова прорвались?
— Нет, — он мотнул головой. — У монастыря всё мирно. Как только стало ясно, что резиденция пала, заговорщики открыли ворота, сдали оружие. Там обошлось без единого выстрела.
— Тогда что?
Зуев сглотнул. Видимо, подбирал слова.
— Восстановлена зарубежная телеграфная связь. С полчаса назад. Пришла первая депеша.
— И?
Он шагнул ближе. Голос понизил до почти шёпота.
— Итон. Ночью, при прорыве охраны из французской виллы… парижская полиция в темноте застрелили великих князей Владимира Александровича и Алексея Александровича. Вместе со слугами. Наповал.
Я смотрел на него, и мне показалось, что на секунду шум в ушах из-за контузии превратился в рёв — настоящий, густой, как вода в водопаде. Я услышал свой собственный голос — откуда-то со стороны, глухо, словно он принадлежал не мне:
— Вы шутите
— Я не шучу такими вещами, граф.
— Оба дяди государя?
— Оба.
Я медленно сел обратно на ступеньку. Тампон выпал из руки, кровь снова потекла по шее.
За одни неполные сутки были убиты трое из четырёх родных дядей царствующего императора. Владимир Александрович. Алексей Александрович. Сергей Александрович.
* * *
Звон в ушах не проходил. Он пульсировал в такт сжимающемуся сердцу, превращая окружающие звуки в невнятное, ватное месиво. Штурм закончился так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь едкую гарь, осевшую на языке, и тяжелую, липкую тишину, которая бывает только на месте недавнего побоища.
Я сидел на ступеньке главной лестнице, осколки хрустальных люстр хрустели под сапогами солдат, точно кости.
Зачистка подходила к концу. Стрельба уже прекратилась, из глубины коридоров начали выносить первых раненых. Их стоны тонули в высоких сводах резиденции, отражаясь от стен, изрешеченных пулями. Тела убитых выносили следом — их складывали в ряд в правом и левом коридоре, накрывая чем придется: шинелями, скатертями, какими-то портьерами.
Пленных было не так много. Всего шестеро. Их вели под конвоем, со связанными руками, измазанных в саже и крови. Они не выглядели как гордые заговорщики или идейные борцы — просто испуганные, сломленные люди, чудом выжившие в этом аду. Я скользнул по ним взглядом, не чувствуя ни злости, ни торжества. Теперь их ждет суд и даже трудно сказать, чем все кончится. Точно разжалованием, каторгой. Может отделаются ссылкой.
Внезапно тяжелые дубовые двери, которые держались на честном слове, распахнулись. В дом ворвался уличный воздух, а вместе с ним — Лиза. Ее сопровождал бледный, кусающий губы обер-полицмейстер Трепов.
— Ваше императорское высочество! Умоляю, не надо!
Но Лиза вырвала локоть из захвата Трепова, прорвалась внутрь. Плащ распахнут, волосы выбились из-под чепца, на лице — маска застывшего ужаса. Она замерла на пороге, часто и прерывисто дыша, ее взгляд метался по залу, пока не остановился теле.
Я встал, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Ох, боже ты мой… Я примерно представлял, что сейчас произойдет, но был не в силах это предотвратить.
