Кабинет генерал-губернатора Москвы.
Из-за тяжёлых дубовых дверей бил «Максим».
Так-так-так-так-так.
Прицельно, вбок, в окно. Тот самый пулемёт, который давил жандармов в «гуляй-городе» и в доме напротив.
Я дал знак остановиться. Фельдфебель кивнул, солдаты прижались к стенам приёмной — один слева, другой справа. Я аккуратно подкрался к дверям. Створки были массивные, с бронзовыми ручками в виде львиных голов.
В этот самый момент одна из створок дрогнула. Приоткрылась на ладонь. Выглянуло чумазое лицо гвардейца — без фуражки, с растрёпанными русыми волосами, — и глаза его округлились. Он увидел нас.
Створка захлопнулась мгновенно. Я услышал — отчётливо, через дверь, — как он крикнул внутри кабинета:
— Сергей Александрович, они уже здесь! В приёмной!
Потом — скрежет. Глухой скрежет металла о паркет. Чьи-то матерные голоса:
— Тащи его к дверям! К дверям, я сказал!
— Да подожди ты, тренога застряла, зацепило!
— Тяни, тяни, быстрее!
Они тащили «Максим» к дверям. Собирались открыть и садануть прямо по приёмной, чтобы смести нас одной очередью.
— Ваше сиятельство, — шёпотом спросил Гришин, побелев. — Что делать? Отступаем? Нас тут всех покрошат из пулемёта. Тут же коридор прямой, укрытий нет. Прошьют в секунду.
Я посмотрел на него.
— Фельдфебель, я слова «отступаем» не знаю. Его нет в моём лексиконе.
Я вытащил из-за пояса последнюю шашку с коротким шнуром — буквально в ноготь длиной.
Спичка чиркнула о шершавую стену коридора. Огонёк на кончике шнура зашипел.
Я считал про себя. Раз. Два.
Ровно в момент, когда дверь кабинета распахнулась — широко, полностью, — я швырнул шашку в открывшийся проём. Шашка пролетела через дверной проём по низкой дуге и ударилась о ножку пулемётного станка.
— Ложись!!!
Мы упали плашмя, закрыв головы руками. Я успел увидеть только один кадр: за дверью, в трёх метрах, в облаке клубящегося дыма — бородатое лицо офицера с раскрытым ртом, в глазах — понимание. Он всё понял за эту долю секунды.
ГРРРОХ!
Второй раз за полчаса мир оглох. На сей раз — по-настоящему, до звёздочек перед глазами, до горячего свиста в ушах, до кислого вкуса крови в горле. Взрывная волна выбила из приёмной всё стекло, что было в оконных рамах, сорвала со стен портрет Александры Фёдоровны — он с грохотом упал на паркет и раскололся надвое, — и приложила меня лицом об ковёр.
Я поднялся на четвереньки, кашляя. Лёгкие были забиты гарью. Вокруг клубился серо-белый дым, сквозь который пробивались языки живого пламени — занялись портьеры в кабинете, вспыхнула обивка стен, задымился паркет.
— Вперёд, — просипел я. — В кабинет.
Ворвался первым. Наган в правой руке, в левой — платок ко рту, чтобы не задохнуться. Дым ел глаза, но сквозь него было видно достаточно.
Пулемёт — тот самый «Максим», — валялся на боку с погнутым стволом, тренога перекошена, кожух треснул, из пробоины вытекала на паркет вода. Рядом — трое тел в гвардейских мундирах. У одного — вместо лица сплошное красное месиво, у другого — оторвана кисть правой руки, и он лежит, уставившись в потолок открытыми, ничего не видящими глазами. Третий — в дальнем углу, у окна, — лежит изломанный, как сломанная кукла: видимо, его отбросило волной через всю комнату.
А четвёртый был у самого стола.
Живой. Ещё живой.
Он лежал на спине, возле массивного письменного стола красного дерева, на который упал сорванный взрывом подсвечник. Мундир его был разорван на животе — из распахнутой раны вываливались сизые, блестящие, ещё живые кишки. Он пытался — медленно, беспомощно, уже совсем без сил, — запихать их обратно руками. Но перевязанные руки слушались плохо. Меня поразили белые лайковые перчатки, теперь темно-красные.
Я сделал шаг вперёд. Сквозь дым, сквозь клубы пыли и копоти, я узнал его.
Холёное сухое лицо. Аккуратная бородка, слегка опалённая снизу. Голубой мундир с генерал-адъютантскими эполетами. Орден Андрея Первозванного…
Великий князь Сергей Александрович Романов.
Мой враг, который час назад стоял на крыльце и называл меня подонком и ничтожным авантюристом.
Он открыл глаза. Взгляд у него был мутный, уплывающий, но в нём ещё теплилось сознание.
— Гришин! — крикнул я. — Туши, туши огонь! Срывай портьеры! Быстрее, иначе нас всех тут поджарит!
Солдаты начали сбивать огонь шинелями. Я бросился к князю, ухватил его за плечи мундира — скользко, всё в крови, руки не держат, — и потащил по полу к дверям. Он застонал, глухо, сквозь зубы. Голова моталась по паркету.
— Будь ты проклят… — прохрипел он. — Антихрист!.
— Молчите, — рявкнул я, волоча его через порог в приёмную. — Сейчас позову доктора…
— Лиза… где Лиза?.. — он кашлянул, и изо рта пошла пена с кровью. —
— В безопасности.
— Она… она любит тебя? Мне доклад…ой, боже, как больно… о письмах…
Я не ответил. Уже в 4 руки мы вытащили его в приёмную, подальше от огня. Я уложил его на ковёр, кишки вываливались наружу — сизые, блестящие, отвратительно живые. Их было слишком много, и ни один хирург мира, ни английский, ни немецкий, их уже обратно не уложит.
— Будь… проклят… — прошептал Сергей Александрович. Его глаза начинали заволакиваться плёнкой. — Ты и всё твоё… потомство… на семь колен…
— Ваше высочество, — сказал я тихо, нагнувшись к его уху, чтобы солдаты не слышали, — я не хотел этого. Клянусь, я делал всё, чтобы вы сдались. Я предлагал три раза. Жизнь, честь, суд. Вы сами выбрали этот путь. Не я.
— Ты… разрушил… империю…
— Империю разрушили вы, ваше высочество. Вместе с братьями.
Великий князь дёрнулся в последний раз — хотел ещё что-то сказать, — но изо рта хлынула уже не пена, а тёмная венозная кровь. Глаза закатились. Он обмяк. Один последний, тихий, свистящий выдох — и всё.
Глава 19
Огонь в кабинете уже трещал вовсю, Гришин с солдатами отчаянно пытался сбить пламя с портьер, которые горели как факелы. Дым полз по потолку приёмной плотным жирным облаком.
— Вниз его! — крикнул я. — Берите, несём его на площадку!
Не хватло еще, чтобы труп великого князя сгорел.
Солдаты подхватили Сергея Александровича — за плечи и за ноги. Я шёл первым, с Наганом наперевес, прикрывая группу. Мы вернулись к площадке второго этажа, и там уже были наши — снизу поднимались жандармы, серые мундиры, звёздочки на погонах… Вооружены до зубов, лица мрачные. Часть из них подхватила великого князя и понесла дальше, вниз. Другие — я насчитал человек пятнадцать, — пробежали мимо меня наверх, на штурм третьего этажа. Там шла стрельба. Но уже вяло, без огонька.
Ко мне подошёл жандармский офицер. Молодой, румяный, с решительным лицом.
— Корнет Степанов, ваше сиятельство!
— Сформируйте команду из десяти человек, — приказал я, вытирая рукавом копоть со лба. — Срочно тушить правый коридор. В генерал-губернаторском кабинете пожар, надо погасить, пока не полыхнуло на весь этаж. Берите вёдра, брезент, что найдёте.
— Так точно! — козырнул он и с ходу начал выдёргивать из строя людей.
Я повернулся в сторону левого коридора. Оттуда всё ещё доносились редкие выстрелы — Волин с его людьми зачищал кабинеты с противоположной стороны. Там шла какая-то своя, уже не моя, битва. Я постоял, прислушался. Потом медленно, держась за стену, пошёл вниз, к лестнице.
Ноги не слушались. Голова гудела. Контузия, должно быть. Я вытер пальцем ухо — на подушечке осталась красная полоска. Из уха всё-таки подтекало. Ну ладно, жив — и ладно.
Вниз я спустился уже совсем медленно, по перилам.
На первом этаже всё было другим. Здесь уже были наши. Военные, жандармы, пара санитаров с носилками. У входа в вестибюль стоял Зуев — живой, цел, только фуражка потеряна где-то, и седые виски в копоти. Увидел меня — и лицо у него преобразилось. Он быстро пошёл навстречу, мы столкнулись в центре вестибюля, и он обнял меня — крепко, неловко, чего я от него, если честно, не ожидал.
