И вдобавок она презирала себя за то, что все еще жива. Куда милосерднее было бы перерезать себе вены и перестать причинять страдания окружающим.
Она так долго искала место, где перестанет ранить других, но все еще не нашла его. Нью-Ньюлин порой казался похожим на такое место, но потом что-то случалось, и хрупкое равновесие рушилось. Она опять чувствовала себя изгоем, кем-то, недостойным ни дружбы, ни любви.
В очередной раз очнувшись от забытья, Фанни поняла, что находится в невидимых объятиях Кенни. Так сложно привыкнуть – вроде как он рядом, а вроде как его и нет.
– Прости, – прошептала она, накрывая крупными ладонями его руки. На ощупь Кенни все еще оставался плотным. Это было даже забавно: роман женщины, которая хотела исчезнуть, и мужчины, который на самом деле исчезал. – Ты был на первой линии ударной волны. Очень тяжело пришлось?
– Все хорошо, – неуловимый поцелуй в щеку, неуловимые легкие ласки, неуловимый человек рядом, – со всеми все хорошо.
– Как славно, – Фанни устроилась поудобнее, не смея объяснить произошедшее.
Какая, по сути, разница, что за драма тебя настигла, если эта драма превратилась в стихийное бедствие для других.
– Ты дурочка, – вдруг сказал Кенни. – Тэсса только посмеялась, прочитав про гарем. Камила восприняла это как дурную шутку. Одну тебя написанное задело по-живому. Почему ты в меня совсем не веришь?
Это было обидно.
Фанни хватало и своих сожалений, чтобы слышать чужие упреки.
Но это было и справедливо.
Лишь она повелась на подобную провокацию, потому что все удары попали точно в цель. Она была самой уязвимой, а поэтому – самой опасной.
– Я и сама не пойму, почему мне все время чего-то не хватает, – проговорила Фанни. – Вроде ведь должна быть счастлива, так почему же нет?
– Может, нам пора завести ребенка?
Дыхание у нее остановилось.
Ребенок?
О, этот сосуд смог бы вместить в себя всю любовь, на которую Фанни была способна.
Но… ребенок?
Никто не заводит детей только потому, что им чего-то не хватает.
Или только поэтому их и заводят?
Чтобы заполнить неясную пустоту внутри? Чтобы перестать задавать себе вопросы, но найти вдруг ответы?
Как можно быть уверенной, что сделаешь кого-то счастливым, если даже саму себя не получается?
– Ты с ума сошел? – спросила она с запинкой. – Как он будет расти рядом с матерью-баньши?
– Ну мало ли орущих матерей в мире!
– Кевин Бенгли, не смей шутить о таких важных вещах, – рассердилась Фанни.
– Милая, разве тебе не интересно, какой из инстинктов в итоге победит? Материнский или инстинкт баньши?
Фанни промолчала, пытаясь осмыслить глобальность его затеи.
Такое большое дело.
Такое страшное.
А потом она вдруг расхохоталась.
– Боже, – воскликнула Фанни, – мы можем произвести на свет баньши-невидимку! Вот это будет номер!
Холли вернулся в контору, волоча за собой Уильяма – воздушного шарика.
– Получите-распишитесь, – отрапортовал он, – вот вам и колыбель Нью-Ньюлина. Осторожно, притолока! Ну да, потолки тут низкие… Как ваша голова?
– Я отлично себя чувствую, – проинформировал Уильям, болтаясь наверху.
Холли, задрав голову, посмотрел на него с явным неудовольствием.
– Нет, так совершенно неудобно разговаривать. Тэсса, сделай с этим что-нибудь, – потребовал он.
– Например, что? – заинтересовалась она.
– Например, я могу потянуть его за ногу, а ты надавишь на плечи. Тогда он усидит в кресле хотя бы пять минут?
Тэсса, конечно, уже растеряла большую часть своих способностей, но все равно она всегда будет сильнее, чем все остальные люди, выносливее и внушительнее. Ярче будет видеть цвета, лучше слышать звуки и тоньше ощущать запахи.
– Ну допустим. И что изменится за пять минут?
– Кто знает. Может, вся его жизнь?
– Простите, – пробубнил Уильям. – Признаться, я не очень понял тему нашей беседы… Что-что мы должны обсудить?
Холли, не отвечая, вцепился в его ногу и дернул ее вниз. Тэсса, чувствуя себя членом вооруженной банды, послушно перехватила Уильяма возле дивана и налегла на его плечи.
– Прекрасно, – одобрил Холли, сбегал к своему этюднику и вернулся с маркером. – Позвольте вашу ногу, сэр Улетайка.
– А?
– Штанину, говорю, задирай.
Уильям беспомощно оглянулся на Тэссу, но что она могла сказать?
Можно быть мэром и шерифом сумасшедшей деревни, но представления не иметь, что происходит в голове одного гениального художника.
Поэтому она продолжала честно удерживать Уильяма на диване.
– Щекотно, – застенчиво признался он, когда Холли закатал его штанину.
– Терпи, – строго велел Холли.
Он зажал зубами колпачок маркера и принялся что-то рисовать на щиколотке Уильяма.
Вытянув шеи, Тэсса и Уильям наблюдали за тем, как он сначала нарисовал одну гирю на левой ноге, потом на правой. Подумал и добавил в кружочки надпись «500 фунтов».
– Этого же хватит? – сам себя спросил Холли, а потом закрыл маркер. – Тэсса, выпускай!
Она подняла ладони, и Уильям не взмыл к потолку, остался сидеть на диване. Потом он, изумленный сверх всякой меры, неуверенно встал и сделал несколько шагов.
Не по воздуху.
А по полу.
– Быть не может! – выдохнула Тэсса. – Это ведь всего лишь рисунок!
– Не «всего лишь рисунок», – передразнил Холли лукаво, – а мой рисунок.
– Я хожу! – закричал Уильям. – Я действительно хожу!
– Прекрасно, – Холли, казалось, нисколько не впечатлен. – Позже я сделаю ему татуировки, закажи мне для этого специальный аппарат.
– Ты еще и тату-мастер? – удивилась Тэсса.
– Пока нет, – ухмыльнулся он. – Да что там сложного! Поди, дубина Фрэнки знает толк в наколках, или чем они там в тюрьмах занимаются?
Тэсса ответила ему скептическим взглядом.
Холли замахал руками:
– Неважно, неважно, посмотрим обучающий ролик в интернете. Может, уже поговорим о деле, Уильям? Ну, как миллионер с миллионером?
– Конечно, – благодарный Уильям смотрел на него с благоговением. – Я согласен на все.
– «Все» у меня есть дома, – с гримаской парировал Холли. – А вы ответьте мне на один вопрос: Нью-Ньюлин – колыбель мира или его могила?
– Колыбель, – воодушевленный Уильям прямо сейчас повсюду видел только хорошее. – К черту могилы!
– Прекрасно. В таком случае не будете ли вы столь любезны стать со мной соучредителем нью-ньюлинского приюта для особенных детей?
– Да блин, – простонала Тэсса, – это же сколько бумаг оформлять придется!
Уильям молчал, и Холли взялся за уговоры:
– Ну, подумай сам, старина. У нас есть пустой пансионат, в котором можно разместить школу. Есть пустырь вместо кладбища, где отлично разместится спортивная площадка. Есть подводный тентакль, который может найти и привлечь сюда учеников и учителей. Есть деньги. А главное – у нас есть я. Открою класс живописи, потому что плох тот гений, который не породил еще более гениального ученика! Кажется, я дорос до того, чтобы делиться своим мастерством с другими.
– Камила выставила свой дом на продажу, – припомнила Тэсса. – Уильям, вы можете переехать туда.
Он недолго колебался. Улыбнулся светлой и доброй улыбкой.
– По рукам, партнер, – произнес он.
– Так странно, – протянула Фанни, – я ведь ненавидела эту газету. Сколько расстройств было из-за нее. А теперь даже жалко, что Камила ее закрывает. Может, она все-таки передумает?
– Вроде как сейчас ее мало интересуют дела деревни, – ответила Тэсса. – Прежде она воевала со всеми нами, а теперь у нее более интересный соперник.
Они ужинали впятером в замке. При этом стоило Фанни и все еще совершенно невидимому Кевину войти внутрь, как Тэсса тут же его спросила:
– Ну и отчего ты так сияешь?
– Это секрет, – важно объявила Фанни. – Фрэнк, даже не думай глядеть нам в глаза.
– Понял, – легко согласился тот и за целый вечер ни разу не забыл об этой просьбе, Холли специально следил. В том, как Фрэнк ловко избегал того, чтобы встречаться с кем-то взглядом, чувствовался большой опыт. Холли стало так грустно, что он прослушал бо́льшую часть беседы и очнулся только тогда, когда заговорили о Камиле и кладбищах.
