Ладно, пока данных у меня слишком мало. Да и времени прошло не так много. Вон, у кого‑то шестое тысячелетие началось. Сомневаюсь, что это картина из будущего. Просто в том мире откуда она, прошло больше времени, чем в нашем. Интересно, что с ним стало? И можно ли попасть туда? Корабль пришельцев как бы заявляет, что можно. Правда он разрушен, но может есть другой? Или совершенно иной способ путешествия между мирами?
Я осмотрел и другие картины. Все они оказались системными кроме одной – самой большой, висящей над кроватью. Кстати, и кровать тут была больше, чем в других каютах – капитанская.
Картина привлекла мое внимание потому, что на ней были изображены люди. Сначала. А когда стал всматриваться, будто оказался внутри.
Полотно почти полностью тонуло во мраке, хаотичном, дышащим паническим ужасом мраке надвигающейся бездны. И лишь кусочек светлого неба, на самом краю, и свет, льющийся оттуда, сквозь черные грозные тучи.
Наверное, будь этот кусочек неба шестиугольным, я бы ничуть не удивился. Но нет. Здесь не было и намека на Систему. Просто спасительный свет, падающий с небес на нос вздыбившейся на огромной волне парусной лодке.
И кто‑то, не обращая внимания на него, правит парус, кто‑то крепит мачту, а кто‑то молится, встав на колени, с надеждой всматривается в небесную синь, откуда приходит этот свет.
На корме несколько человек.
Доски скрипят под натиском воды, и кажется, слышен этот стон, заглушаемый рёвом ветра. Парус, разорванный в клочья, бьётся в конвульсиях, как пойманная птица.
Но есть один человек, который спокоен в этом буйстве хаоса.
Его фигура – единственный островок спокойствия, но спокойствия не бесстрастного, а тяжелого, сосредоточенного, рождающегося в недрах титанической внутренней борьбы.
Его лик – это сердцевина бури. В нём нет божественного сияния, а лишь глубокая человеческая усталость и бесконечная скорбь. Он словно видит не только разбушевавшуюся стихию, но и все грядущие бури человеческой истории, все страхи и малодушие, которые ему предстоит усмирить. В его глазах – понимание цены этого усмирения.
А за краем лодки, вздымается вода. Это не морская волна, это – стена. Тёмная, живая, почти осязаемая масса, готовая обрушиться и поглотить всё. В её свирепых гребнях и пене почти угадываются лики демонов и тварей, порождённых тьмой и страхом. И вот в этот апокалиптический момент рождается чудо. Оно не в ослепительной вспышке, а в жесте, в повороте головы, в собирающейся силе, которая вот‑вот прорвётся словом: «Умолкни, перестань».
Я замер, чувствуя на своей щеке брызги ледяной воды и вглядываясь в это единственное спокойное лицо посреди конца света.
– Матвей! Ты чего? – тронул меня за плечо Петрович.
– Картина.
– Что с ней?
Петрович подошел ближе, встал рядом.
– Картина, как картина. Большая. – Пожал он плечами. – Хочешь себе повесить?
На него эта картина не произвела такого впечатления. Не знаю. Может, это я такой впечатлительный, хотя, не замечал за собой такого. Но вот взглянул и… что‑то внутри отозвалось.
Я залез на кровать с ногами, добрался до картины снял раму. Метра полтора высотой, и чуть меньше шириной. Реально большая. Но я понимал, что не готов оставить её тут.
Слез с кровати, положил картину на ровную поверхность.
– Чего ты с ней возишься? – недоумевал Петрович, я молчал.
Рама не поддавалась. Пришлось расковырять ее нагинатой. Холст казался старым. Так что действовал я аккуратно.
Извлек картину из рамы, стал сворачивать. Честное слово, сам не понимал почему я так за нее вцепился и куда собираюсь деть. Никогда не был ценителем искусства. Так, в детстве с родителями на балет и в оперу ходил. Позже с друзьями и девушкой в драмтеатр, редко в музей. А тут…
Уже почти свернув полотно, увидел слабо заметную, почти стершуюся надпись, точнее часть: «randt. f. 1633»
Что это значило, я не представлял. Может быть год, а может что‑то другое.
Петрович забил на меня и обшаривал каюту. Тут, в отличии от первых двух, мест, где можно что‑то хранить было больше. У кровати стояла кривая, но настоящая тумба, правда все так же сделанная из хлама. Но зато деревянная! На столике, так же торчащим из стены, стояла невысокая фигурка, но на этот раз не гоблин с большой головой.
Темная, почти черная, закутанная в плащ, казалось, порожденный самим хаосом. После картины с лодкой, хаос чувствовался во всем. Уж не знаю почему. Но тут… Голова статуэтки скрыта под капюшоном, не разобрать есть ли там, что‑то под ним. Ноги тоже укутаны плащем, но на человека похожа. Точнее, на двуногое, двурукое, одноголовое существо.
Фигурка искусно выполненная. Плащ, казалось, так и развевается от встречного ветра, но не распахивается, а наоборот лишь сильнее укутывает существо, скрывающееся под ним.
Углубления у ног фигурки не было. Жечь благовония негде. Зато имелась надпись, на неизвестном мне языке. Я даже предположить не мог, что тут написано.
– Матвей! – окликнул меня Петрович. – Тебе стоит на это взглянуть.
Он стоял рядом с колченогой тумбочкой, выдвинув кривой деревянный ящик. В полумраке каюты отчетливо было видно, что содержимое ящика тускло светится.
Глава 4
Рай старьевщика
Я подошел ближе, уже понимая, что увижу в ящике тумбы.
Да, там лежали источники системной энергии. Большие. Такие же, как у белой кнопки. Два.
И это еще не всё. Рядом приютились три невзрачных серых шестигранных стержня – инфокристаллы. Дариан отдал мне такой, так что узнал я их сразу.
Если честно, я и не ожидал найти что‑то из сложных системных вещей. Похоже, зеленые гоблины использовали только какую‑то базу, остальное колхозили сами.
Источник энергии в качестве батарейки. Потому, что другие внутри Системы не работают. Если только их как‑то не изолировать. Та прозрачная желеобразная оплетка проводов не давала мне покоя. Я был почти на сто процентов убежден – это изоляция.
Инфокристаллы, не сложно догадаться, использовались в качестве основы для каких‑то контроллеров, может быть, для компьютеров. Но их в действии я пока не видел. Да и не только в действии. Я пока на них не натыкался. Да и сам инфокристалл я видел лишь отдельно. Но это логично. Он, скорее всего, будет скрыт внутри прибора. А я пока кроме непонятных цилиндров ничего не разбирал.
Петрович посторонился, чтобы я мог забрать содержимое тумбы. Система ожидаемо выдала сообщения о новых находках. Но ничего интересного она не сказала.
Батарейки и кристаллы я положил в самое большое отделение пояса. Они заняли там всё место разом. Карман оттопырился и теперь было не очень удобно ходить, но ничего, потерплю. Потом все переложу. Сейчас отвлекаться не хотелось.
– Ищем дальше, – сказал я Петровичу.
Сам же пошел сворачивать картины. Мелкие, с инопланетными пейзажами я тоже забрал. Красивые, да и места много не занимают в свернутом виде. Неплохо было бы придумать тубус под них, но пока я их просто стянул полоской ткани, оторванной от того, что, как я предполагал, было простыней на капитанской кровати.
Все мелкие картины оказались системными, но только работа Ц'Кана мне хорошо запомнилась. Этот динозавр и острые горные пики…
Все картины я отнес и положил на пол в рубке.
– Похоже, тут больше ничего нет, – с грустью заявил Петрович, когда я вернулся, – ни оружия, ни денег.
– Как думаешь выглядят их деньги? – усмехнулся я. – Да и зачем они нам?
– Да, эт я так… просто, к слову пришлось. Но оружие бы не помешало.
– Это да. Но одно мы нашли. Как рассветет испытаем. Идем дальше. Чую, у нас осталось самое вкусное.
– Думаешь, там трюм?
Петрович легко догадался, как и я, что может скрываться за широкой дверью в кормовой части корабля. Посмотрим, так ли работает логика гоблинов?
Мы вышли из каюты капитана, в коридоре встретив Дариана с Олей. Они о чем‑то весело переговаривались.
