– Ты, Ифе. В нашей смерти виновата ты.
Силуэты засмеялись и исчезли, сменяясь новым. Ифе хотела отшатнуться, но не смогла, а вновь появившаяся фигура только повторила её взмах руками.
Это было отражение. Ифе смотрела сама на себя, вот только выглядела она иначе – так, как когда-то на Полях Иалу: чёрное платье, жёсткие крылья и бессмысленное, бесчувственное выражение не осознающей себя аментет на лице.
– Нет! Я не хочу лишаться чувств! Я больше не буду безликой…
Ифе сжала голову руками. Колени пронзило болью, когда она упала на пол. Вода пропитала платье, сделав его таким же тяжелым, каким было её сердце в тот миг.
«Я вернула чувства! Они мои! Меня нельзя стереть…»
– Я – ИФЕ!
Как бы девушка ни убеждала себя, боль в сердце не проходила. Она терзала его уже почти физически. Ифе начала задыхаться, чувствуя, как отнимаются руки, а тело перестаёт принадлежать ей. Больше не было ничего светлого: ни проблеска надежды, ни порыва для улыбки. Она не могла дотянуться даже до малейшего радостного воспоминания.
– Всё вернулось? Меня больше не будет? Меня нет. Есть только аментет.
Эмоции покинули её – осталась только боль.
– Чего желаете, маа-херу? – Шёпот привычного вопроса стал последней каплей.
И тогда Ифе поняла, что умирает. Умирает от разрыва сердца, а без сердца нет пути в Дуат. Без сердца – сразу небытие.
«Я могу сбежать…» Порыв и стремление к спасению были хорошей идеей, вот только бежать Ифе не могла. Она сидела в воде, не видя перед собой ничего, кроме пляшущих пятен, предшествовавших отказу сердца.
Уловки, обман и всё, что приходило ей в голову в качестве возможности вырваться из агонии, увы, были бесполезными. «А если договориться?..»
Вот только с кем? Со своим разрывающимся сердцем? Или с безмолвной водой, которая топила в воспоминаниях? Слова и все способы спастись были ей недоступны.
И рядом не было никого, кто мог бы помочь.
– Атсу, Кейфл? Боги, мне больно… Амт, где ты?!
Никто не слышал её шёпота. Все, кто вошёл в зал, сражались со своими воспоминаниями.
* * *
Анубису не удавалось вспомнить момент, когда он погрузился в воду в странном зале под Та-Дешрет. Да и разве мог он погрузиться полностью, если воды там было всего-то по щиколотку?..
Однако Каратель понимал, что он тонет.
«Бог не может утонуть. Мне даже не нужно дышать». Лишь один раз за вечность он испытывал похожие чувства, лишь раз был таким беспомощным, когда мать топила его в реке Хапи в Дуате. И теперь Анубис вернулся в это воспоминание, проживая его вновь и вновь.
Сложно было отличить реальность от прошлого.
Анубис задыхался, цепляясь руками за плечи Нефтиды. Он не понимал, что был теперь намного сильнее матери. Не понимал, что всё осталось позади и Исида вырастила его как собственно сына. Анубис ничего не понимал. Ему оставалась только боль.
Она сжимала его сердце в тиски, заставляла трястись и лишала способности двигаться, как будто он был простым смертным.
«Как может радость жизни коснуться того, кого отвергла при рождении собственная мать?» Никак. Для Анубиса не было больше радости.
Но кое-что перед тем, как раствориться во тьме памяти, он мог сделать. Должен был. «Я прощаю тебя, мама». Эта мысль далась ему тяжело. «Она виновата. Она больна, но это не оправдывает моё убийство». Анубис не пытался оправдать мать, которая раз за разом окунала его в Хапи, даже мысленно. Всё, чего он хотел, – это покоя внутри себя, а без прощения отпустить он не мог.
И тогда он простил.
Бог закрыл глаза, позволяя телу погрузиться в воду. Сопротивляться было невозможно: сердце болело слишком сильно, а неуязвимый Каратель не привык к такой боли.
Анубис был один на один со своим прошлым, со своей памятью. И в ней не было радости – только смерть.
* * *
– Просто останься сегодня здесь.
– И пропустить Коронацию Сокола?! Мы готовили к ней мистерию весь год!
– Шани, сегодня на улицах будет опасно. К тому же жрецы ни за что не позволят уличной труппе…
Атсу осёкся, понимая, что когда-то уже говорил эти слова. Чувство повторения было странным и болезненным. «Я ведь только что был не здесь… Там была вода, я смотрел на дымку… А теперь я в трущобах Города Столбов».
Мысли путались, а губы сами складывались в слова, которые вор не хотел говорить, но уже произносил:
– А я не смогу быть рядом, чтобы защитить тебя.
– Ты не пойдёшь на праздник? – спрашивала живая Шани.
– Мне нужно…
Всё вокруг заволокло белой пеленой, и мир для Атсу изменился. Теперь он бежал, оглядываясь на преследующих его и Амена разъярённых меджаев.
– Атсу, они нагоняют! – кричал мальчик.
– Разделяемся! Спрячься, в…
Опять пелена.
– Атсу…
– Амен! Что произошло?!
– Шани.
Сердце вора замерло, чтобы тут же забиться в три раза быстрее. Он уже чувствовал эту боль, так почему всё обернулось вспять?
Атсу казалось, что он одновременно был двумя разными людьми. Тем собой, кто переживал боль утраты впервые, и новым Атсу, который был вынужден раз за разом вспоминать её.
– Брат.
Мужчина вздрогнул, увидев Шани – живую и здоровую, шагнувшую к нему из темноты.
– Шани! Ты жива…
Он бросился к ней, но девушка отступила, ласково улыбаясь.
– Нет.
– Что?
– Я мертва, брат.
Атсу оступился, тяжело опираясь на деревянную опору покосившегося навеса. «Это память. Это просто прошлое». Но Шани была такой реальной, и её слова казались вору такими правдивыми.
– Знаешь, кто виноват в моей смерти? – с улыбкой спросила она.
– Я, – без сомнений ответил Атсу.
Девушка кивнула, приближаясь к нему. Она коснулась ладошкой его щеки, и вор почувствовал, какой холодной была её кожа.
– Ты виноват в моей смерти, Атсу. Меня затоптали насмерть из-за тебя. В моём теле ломались кости, я захлёбывалась кровью, я не могла вздохнуть…
– Прости меня.
– Зачем? Ведь ты виноват. Зачем тебе прощение, брат?
Виноват. Виноват. Виноват.
Одно слово раз за разом звучало в голове Атсу. Его сердце сжималось от боли, а все крупицы радости, что он обрёл с тех пор, как отправился за спасением Осириса, канули в небытие.
Мужчина упал на колени, смотря на Шани, продолжающую мягко улыбаться и тихо винить его в своей смерти. Вскоре рядом с ней появились Сефу, Амен и Уоти.
– Ты виноват, – кивал Амен.
Сефу ничего не говорила, а только падала перед Атсу на землю, и под ней растекалась лужа крови. Затем девочка снова вставала, смотрела на вора, и всё повторялось.
– Виноват, – грустно повторял Уоти.
Боль и скорбь стали новой реальностью Атсу.
И из неё не было спасения.
* * *
Кейфл мог бы покляться, что ещё мгновение назад он был не в Городе Столбов.
«Это… покои Никаура». Странность перемещения быстро становилась тем, что разум нового фараона принимал как данность. Кейфл опустил взгляд и понял, что сжимает в руке кинжал.
Он посмотрел на большую вычурную кровать.
Там, глядя в потолок застывшим взором, лежал старший принц с перерезанным горлом. Кейфл бросился к телу брата, и в голове у него появились мысли из прошлого: «Брат… Что я натворил? Зачем? Я хотел заставить тебя сказать правду, а не…» Он точно помнил, что после этого в сознании должен был прозвучать чей-то голос. Голос, который заставил его убить брата. Но в комнате царила тишина. «Я сам? Только я?»
– Ты, брат.
Кейфл отшатнулся от кровати, с которой медленно поднялся старший принц.
– Ты жив!
– Разве? – удивлённо вскинул брови Никаур. – Ты ведь убил меня. Как я могу быть жив?
– Нет… Моей рукой управляли. И ты стоишь передо мной живой!
Никаур задумчиво опустил взгляд на своё тело.
– И правда. Нехорошо. Попробуй ещё разок.
Когда Никаур шагнул ближе, Кейфл попытался отступить, но тело не слушалось его. Оно действовало вопреки разуму. «Прости, брат!» Рука Кейфла, в которой был зажат кинжал, поднялась. Никаур улыбнулся, и в следующий миг фараон прочертил на его горле кровоточащую линию.
