Никандр отодвинул миску.
— Вы от кого приехали? — спросила Айра. Прямо, через стол: смотрительница тут она, и спрашивать ей можно.
— От тех, кто послал. — Он не обиделся. — Кто послал и с чем, скажу лорду Дейну. При вас, адептка: это и вас касается. Где ему удобно.
Ивар сидел у окна, на своём конце стола, и ел, как теперь всякий день: без бумаг, без плаща, и никто ему в этой столовой ничего не был должен. Он всё слышал: и ногу, и ведьму-невесту, и прочее, и двенадцать невидимых, и головы больше не поднимал. Теперь поднял.
— У поленницы, — ответил он. — Мне там удобно.
Дрова к тому времени привезли новые, и это была отдельная история, короткая. Гурт с Торпом днём съездили тропой на берег и привезли сухостой целиком, брёвнами. Скарб рассудил, что колоть на берегу ночью выходит дольше, чем возить, что колода у него есть своя, а берег пусть стоит, как стоял. Колоду поставили у поленницы. Торп колол на ней с обеда и, судя по лицу, был счастлив: работы у него снова было больше, чем у всех.
Ивар складывал, Айра подавала. Кессельроде колол на второй колоде, которую откуда-то принёс сам, и колол уже почти как люди: замах стал короче, полено на колоде стояло срезом вверх, и Торп раз в десяток ударов говорил ему «во» и больше ничего. Это был, что ни говори, урок, только давал его теперь не Сарн и не она, а Торп. Кессельроде это, похоже, устраивало: у Торпа не было дома, который можно вычеркнуть, и учиться у него было не стыдно.
Айра подавала и ждала. Разговор «где ему удобно» шёл к ней, и она чувствовала это спиной, как чувствуют на рынке чужой взгляд на кошеле.
Никандр пришёл, когда куча брёвен стала вдвое ниже. Встал сбоку, там, где не летела щепа, и с минуту просто смотрел, как они работают. Совета у него в лице при этом не было никакого. Он умел ждать, пока другие заняты, и Айра подумала, что у поленницы его, пожалуй, можно и послушать.
— Я привёз вам чужие слова, — начал он. — Скажу их, как мне сказали, а потом скажу свои. Так честнее.
Ивар положил полено. Оборачиваться он не стал.
— Говорите.
— Совет разделился. Одни хотят адептку Сол. Это Дейрус и те, за кем он ходит. Другие хотят ящик. — Никандр показал подбородком на Корпус, куда-то в его глубину, где у Серака стоял в починке короб с двумя каменными стражами. В коробе лежала печать, разъятая надвое, та самая, за которой Совет приходил ещё осенью. — Тот, что у вашего мастера. Вторым адептка не нужна, им нужна вещь, и они готовы за неё платить. Условия такие: вещь Совету. Академия открывается. Кто остался, тот снова значится за своим домом, будто и не оставался. Суд над вами будет, слово сказано, назад его не берут, но суд с вещью в руках и суд без вещи — это два разных суда. А адептка Сол уезжает. Далеко. Живой. Отвезу я, сам, и это тоже условие: моё.
Он выговорил это спокойно и не быстро, будто перечислял покупки, и Айра, стоя с поленом в руках, слушала по-скупщицки: не слова, а то, где он делает паузы. Пауз не было. Он не торговался. Он передавал.
— Это чужие, — отозвался Ивар.
— Это чужие. Теперь мои. — Никандр подошёл ближе, к самой поленнице, и заговорил тише, не потому что боялся Торпа, а потому что так говорят, когда говорят с человеком, а не с должностью. — Вы их разозлили. Не она, не камень в воротах. Вы. Вы выслушали созыв стоя и сказали «отмечу». Вы остались вычеркнутым и складываете дрова у них на глазах, будто их нет. Ночью у них увели сани, и вся бумага, какая осталась после этой ночи, — расписка от вашей Тени. Вы понимаете, как это выглядит оттуда? Оттуда это выглядит так, что академия над ними смеётся. А они лорды.
Ивар положил полено и сам достал из кучи следующее, будто слушал про чужих.
— Лорды и леди, лорд Дейн, часто ведут себя как дети. Вы это знаете лучше меня, вы среди них выросли. Ребёнок кричит и стучит кулаком по столу до тех пор, пока ему не дадут пряник. Дайте им пряник. Они перестанут кричать. Ящик — это пряник. Вы его отдаёте, они его увозят и показывают друг другу, и всем сразу становится хорошо. Им есть что показать, вам есть чем топить. Это всё, что я хотел сказать от себя.
Торп на колоде расколол полено и не сказал «во». Кессельроде опустил топор.
Айра стояла с поленом. Полено было еловое, сухое, лёгкое, и держать его было не за что, а держаться хотелось.
Пряник. Он привёз нам пряник. Он честный, и от этого пряник не слаще.
— А если не дать? — спросила она. Своим голосом, не ученическим: ученический на «пряник» не годился.
Никандр повернулся к ней.
— Если не дать, Совет будет стоять. Совет умеет стоять, вы видели. На ворота он не пойдёт, у него в воротах камень с мечом. Он будет ждать и брать по одному тех, кто выходит. За водой, за дровами, к своим, куда угодно. Вик был первый. — Он сказал это имя как своё, будто знал, кто такой Вик, и, наверное, знал. — Он не последний, и я не знаю, кто следующий, у них список, и мне его не показывали. Я сказал бы вам, если бы знал.
Вот это и было место, где надо было думать быстро, и она думала. На улице так делают ростовщики: бьют не должника, а тех, кто с ним рядом, и смотрят, сколько он выдержит. Она выдерживала три года, потому что рядом никого не было. Теперь рядом были все.
— Я согласен, — сказал Ивар.
Он сказал это поленнице, ряду, который клал, и сказал без паузы, тем голосом, каким говорил «знаю». Решение у него было готово давно: ещё до того, как Никандр открыл рот, а может быть, с того утра у прутьев, когда он не отдал её и сказал «отмечу». Он положил полено и подставил ладонь под следующее.
Айра полено не подала.
— Нет.
Он подождал, и рука висела в воздухе, пустая.
— Парный Знак мой. — Он положил полено сам, из кучи. — Право на него моё. Я вправе его отдать.
— Право на него на двоих. Каменные это подтвердили, осенью, когда встали при коробе. Я стояла рядом и слышала. — Она держала полено, и полено ей теперь было за что держать. — Вы меня не спросили. Опять. В тот раз вы не спросили, потому что я сказала бы «отдайте». Теперь я говорю «нет», и вы опять не спросили.
— Вы будете живы.
— Далеко и жива — это одна. — Она сказала это ему в спину, потому что он так и не обернулся, и ей это подходило: в спину говорить легче. — Я три года была далеко и жива. Спасибо. Наелась. И кто проверит, что жива? Совет? Совет своим словом уточняет людей. Я это слово знаю с осени.
— Отвезу я, — негромко вступил Никандр. — Я вам обещаю.
— Вы честный. — Она даже не повернулась. — А те, кто вас послал?
— Не знаю. Честно.
Ивар положил руку на ряд. Просто положил, ладонью, будто проверял, ровен ли ряд, и не проверял.
— Я не умею выбирать, — проговорил он, — между вами живой и вами рядом.
— Умеете. — Тут у неё голос всё-таки дрогнул, один раз, и она это заметила, и он тоже. — Вы только что выбрали.
Обиднее ей в жизни не говорили. Раньше её обижали каждый день, и это ничего не стоило: обижали чужие. Он выбрал, чтобы она жила. Далеко, одна, живая — и без него. И самое скверное во всём этом было то, что она понимала почему, и всё равно не могла ему этого простить. Пока не могла. Может быть, до вечера.
Торп молчал, Кессельроде молчал так, что было слышно. Никандр стоял между ними и поленницей и смотрел на неё, на него, на полено у неё в руках, и смотрел долго. Торп успел расколоть одно полено, потом второе, и оба отложил в сторону, не поднимая глаз.
Айра наклонилась и взяла с земли вязанку, обычную, какие Торп вязал верёвкой Серака, полено к полену, и поставила её стоймя на снег, между Иваром и Никандром.
— Сначала это. — Она отряхнула ладони. — Ящики потом.
Ивар посмотрел на вязанку.
Сказать он ничего не сказал: развязал её, аккуратно, верёвку смотал и положил на ряд, и стал класть поленья из вязанки в поленницу, одно за другим, тем же порядком, что и всегда. Вязанки хватило ненадолго. Потом он протянул руку, и она подала. Без слов у них ещё получалось.
Никандр поглядел на это ещё немного и выговорил:
