— Ну ладно.
И повернулся к Торпу.
— Дайте второй.
Торп поглядел на него с уважением к намерению и без всякой веры в результат. Второй топор лежал у колоды. Торп его поднял и подал ручкой вперёд, лезвием к себе.
Никандр взял топор. Снял перчатки, сунул их за пояс, поставил полено на колоду срезом вверх, как ставил Кессельроде, и ударил.
Мимо.
Топор вошёл в колоду рядом с поленом, по самый обух. Никандр стоял и глядел на него с тем же лицом, с каким глядел на всё: чуть удивлённо и вполне спокойно, как на чужую подпись не на том листе.
— Мимо, — подтвердил Торп. Не обидно, с удовольствием. — На мельнице так все первый раз. Второй раз тоже.
Сарн пришёл за охапкой. Он ходил к поленнице от печей весь день, раз в час, брал охапку и уходил, ни с кем не разговаривая, и сейчас стоял с пустыми руками и смотрел на топор в колоде. Потом тихо помянул Ррага. Подошёл медленно, вынул рукоять у Никандра из пальцев, бережно, как у ребёнка нож, выдернул топор из колоды одной рукой, унёс туда, где дворня держит топоры, и вернулся с колуном.
Никандр отдал и не спорил. Он только что объяснял про лордов и детей, и вот у него самого отобрали острое, и он стерпел это молча.
Колун был тяжёлый, тупой и некрасивый. Сарн вложил его Никандру в руки, поставил полено на колоду сам, повернул его на четверть, отступил на шаг и сказал единственное, что сказал за день:
— Ниже. И на полено не смотрите, на него все смотрят. Смотрите, куда ему падать.
— Куда ему падать, — повторил Никандр.
Он ударил второй раз, и полено раскололось. Криво, на две неровные половины, но раскололось. Сарн поглядел на половины, ничего не сказал и ушёл с охапкой. Никандр поднял их и, не зная, куда с ними, отдал Айре. Айра подала их Ивару. Ивар положил.
Куратор Совета колол дрова для тех, кого Совет осаждал, и колол плохо. Айра стояла с поленом и смотрела. Такого она не видела ни разу в жизни и вряд ли ещё увидит. Вот так, наверное, и выглядит человек, который остался, только вслух он этого не сказал.
Мне бы сейчас смеяться. У меня не выходит. Странно. Раньше выходило всегда.
Из окна Большой аудитории доносился голос Эйна. Он перешёл, судя по всему, к двенадцатому созыву. Воздух не возражал.
Суп к прутьям носили в сумерках, и сумерки пришли, не спрашивая, поругались тут или нет.
Котёл несли на шесте Юст и Торп. Марга шла рядом с черпаком. Айра шла с другой стороны и делала вид, что идёт по делу: смотрительница при котле, кто ж спросит. Ссора осталась у поленницы. Она её там оставила, как оставляют вещь, за которой вернутся, и ей это не нравилось, потому что за такими вещами она обычно не возвращалась.
У прутьев было тихо. Тише, чем всю неделю. Лагерь за чертой стоял на месте, костры горели, как горели, но людей у костров сидело меньше, и сидели они ближе к огню. Двух шатров в ряду не хватало, и на их месте было пусто, и пустое место было заметнее шатров.
А у чужой поленницы, у той самой, откуда ночью ушли сани, стояли двое.
Двое серых, в тулупах поверх серого, лицом к воротам, спиной к своим дровам, и вид у них был такой, будто их поставили и забыли. Дрова за ними лежали кучей, и дров было немало, и от этой кучи серые не отходили ни на шаг.
Дрова они стерегли. От академии, а по правде, так от неё. Совет поставил к своим дровам стражу, чтобы их не унесли за стену, и Айра обиделась бы, не будь это так лестно.
Она поглядела на двоих внимательно, по-своему. Тулупы не по росту, руки без рукавиц, переминаются: до полуночи не достоят. А если достоят, то к утру им захочется куда-нибудь, где тепло, а тепло у нас тут одно, и оно с черпаком.
Марга черпаком и заведовала. Старший с листом, по обыкновению, подошёл к прутьям первым и первым получил миску, и Марга налила ему полную, как всякий вечер. Ночь ночью, а миска миской. Он это заметил: миску взял обеими руками.
— Тётка. — Это он негромко, не в лист, а Марге. — Сани бы. Лордам спать негде. В карете сидя не поспишь, а в санях хоть лечь можно. Не за так. Я бы… — Он не знал, чем бы он. — Ну хоть за так.
Марга налила следующему.
— Спросил, — объявила она поверх котла, так, чтобы слышали и свои, и серые. — Ну вот. Спросил по-человечески. Такого ещё не было. — Она поглядела на старшего поверх черпака. — Отдадим. Утром. Ночью через ворота саней не носят, у нас камень.
Старший кивнул. Он ел из своей миски и глядел на Маргу и, кажется, впервые за неделю видел, что у прутьев с той стороны стоит человек, а не академия.
А потом случилось вот что.
Снег на дороге, между чёрной чертой и кострами, за день утоптали, а к вечеру подсыпало свежего снегу, чистого, на палец, и по нему, при всех, пошли следы.
Маленькие, круглые, кошачьи. Они начались посреди дороги, из ничего, и пошли к воротам вразвалочку, через чёрную черту, через белую. У самой ниши отпечаталась ещё пара, и всё: дальше камень, а камень следов не держит.
Никто их не оставлял, ни кошка, ни человек. Снег просто приминался сам, лунка за лункой, и один из серых у поленницы сел на дрова.
Айра видела, кто идёт. Кот шёл через дорогу по своим делам, каким-то важным, о которых не докладывают, хвост трубой, и на серых не поглядел ни разу. У ниши он остановился, поглядел вверх, на камень, как на старого знакомого, который занял хорошее место, и прошёл между прутьями внутрь.
Ты это нарочно. Ты ходил тут сто раз, и следов за тобой не было ни разу. Ты ждал, пока подсыплет.
Кот, разумеется, не ответил. Зато ответил лагерь.
— Видали? — донеслось от ближнего костра, и никто не ответил, потому что видали все.
Старший с миской в обеих руках смотрел на следы, потом на ворота, потом на Брука, который стоял у своей белой черты с мелом за ухом и на следы не смотрел вовсе: следы шли поперёк его черты, а черта от этого хуже не стала.
— Это что? — спросил старший.
— Кошка, — ответил Брук.
— Где?
— У нас есть кошка. Дисциплина.
— Это имя?
— Это Дисциплина.
— А может, это… — У среднего костра кто-то не выдержал. Шёпотом, но таким, что дошло до прутьев. — Это же они. Незримые двенадцать.
— Да тихо ты!
Тихо не стало. Название прозвучало, а прозвучавшее назад не берут: у среднего костра его повторили, у крайнего подхватили, и пока очередь у котла дошла до последнего, у Совета за спиной ходила уже своя Тень, о двенадцати незримых, и Айра к ней не имела никакого отношения, кроме саней. Неужели Тай умудрилась каким-то образом распустить этот слух уже и за воротами?..
Старший поглядел на следы, которые начинались посреди дороги из ничего, потом на Брука, у которого была кошка по имени Дисциплина, потом на свои костры, где двенадцать незримых уже обрастали подробностями. Айра увидела, как у него на лице легенда пишется сама. К утру в лагере будут знать, что Незримые двенадцать ходят через черту при всём лагере и что стража им кивает. Дисциплина, к слову, спала на пустых санях у поленницы и во всём этом не участвовала. Ей и не надо было. За неё, как за Айру, всё сделали другие.
Марга налила последнему. Котёл опустел, и Торп с Юстом взялись за шест.
— Куратора вашего Совет ждёт, — прибавил старший вдогонку. Тише, чем про сани. — Велено передать.
— Передам, — отозвалась Айра, потому что больше было некому.
Она передала: Никандр всё ещё стоял у колоды, в темноте, и колол. Ставил, бил, а если полено не поддавалось, ставил снова и бил снова, без выражения. Торп ушёл с котлом, Кессельроде ушёл с вёдрами, Ивара у поленницы не было. Куратор колол один.
— Вас ждут. — Айра встала так, чтобы не летела щепа. — Внизу. Велено передать.
— Передали.
Он ударил. Полено раскололось.
— Ну а ты куда будешь падать?.. — тихо спросил Никандр Валь-Т и поставил следующее.
Айра постояла: ей полагалось что-то сделать с этим человеком, с его колуном и с его «ну ладно», и она не знала что, и он, кажется, тоже, и это их обоих устраивало.
Наверх она не пошла.
