- Тебя.
- Пауль, прости за ранний звонок, - это был Гейзенберг, - я прошу тебя приехать в лабораторию. Прямо сейчас.
- А что случилось? – Пауль старался, чтобы его голос звучал ровно.
- Приезжай, расскажу. Это не телефонный разговор.
Начальник лаборатории явно был чем-то озабочен. Положив трубку, Пауль встретился взглядом с Эльзой.
- Неприятности? – спросила она с тревогой.
- Не думаю, - соврал Пауль, - просто срочное дело. Сейчас у нас много работы.
Метро уже открылось, так что Пауль, следуя указаниям Эрвина, спустился в подземку. «После поездки проверяйте карманы пиджака», вспомнил он. Очевидно, разведчик ко всему прочему обладал еще и воровскими навыками – причем по части как изъятия ценностей, так и обратного процесса. Впрочем, сейчас, когда пассажиров в вагоне было раз два и обчелся, это не имело значения – ничего не украсть и не подсунуть.
За те пять минут, что Пауль потратил на дорогу от дома до станции метро, он несколько успокоился. Вряд ли вызов Гейзенберга связан с тем, что полиция или гестапо что-то пронюхали: тогда они сразу пришли бы к нему домой. Нет, здесь другое. Но как дать знать Эрвину о срочном вызове? Пауль не знал. Эрвин, не встретив его в утренние или дневные часы в метро, поймет – что-то случилось. Он позвонит домой, представившись, например, аспирантом или студентом, и Эльза скажет ему, что рано утром звонил Гейзенберг, и после звонка Пауль ушел. Хорошо, пусть будет так.
Уже подходя к зданию университета, Пауль внезапно сообразил простую вещь – если его разоблачат, это поставит под удар лично Гейзенберга и всю лабораторию. Всех станут таскать на допросы, возможно, кого-то посадят в тюрьму. Правильно ли это? Имеешь ли ты право подвергать риску карьеры, или даже жизни, коллег по работе, честно исполнявших свою работу? Но, с другой стороны, именно успех атомного проекта Германии, в который Гейзенберг и его ученики, включая Пауля, внесли весомый вклад, создал угрозу гибели миллионов жизней. Что бы сделал Гейзенберг, если бы узнал, как правители рейха собираются использовать его открытия? Пожалел бы он о том, что был так успешен? Или предпочел бы закрыть глаза, решив: использование оружия, созданное в том числе с его помощью, вне сферы его ответственности?
Пауль вспомнил, как Гейзенберг всячески старался избегать политических вопросов в деятельности факультета и своей лаборатории. Когда из университета изгоняли профессоров-евреев, или просто заподозренных в неблагонадежности, он не протестовал. С другой стороны, сам Гейзенберг никогда не был инициатором увольнения кого-либо по причинам, не связанным с профессиональными качествами сотрудника. Гейзенберг не участвовал в заседаниях общества арийской физики – приглашали его неоднократно, но он всякий раз находил предлог, чтобы избежать очередного политически ангажированного мероприятия. Да, именно так – великий ученый занимался ядерной физикой, а остальное его не касалось. В самом деле, кого волнуют преходящие политические вопросы, когда речь идет об открытиях, определяющих судьбу человечества на тысячелетия?
Пожалуй, Гейзенберг продолжил бы работу, даже зная, что приближает ядерный удар, от которого погибнут миллионы, решил Пауль. В конце концов, кнопку нажимает не он, следовательно, и ответственность не на нем. Логично? Логично. Да вот только Пауля такая логика больше не устраивала. Что ж, возможно, он не настоящий ученый. Возможно, в нем слишком много человеческого, чтобы отдать всего себя познанию тайн природы и наплевать на все, что творится вокруг…
Пауль, очнувшись от мыслей, обнаружил себя стоящим у проходной под вопросительным взглядом щуплого охранника под черной свастикой на стене, придававшей ему внушительности. На мгновение Пауль подумал, что забыл пропуск – или, того хуже, потерял в суматохе последних дней – как вдруг нащупал спасительную корочку в кармане брюк. В этот час в здании факультета естественных наук было непривычно пустынно и темно: свет не включали из экономии. Хотя, согласно официальной пропаганде, война давно закончилась блестящей победой вермахта, ограничения военного периода почему-то до сих пор сохранялись, включая карточки на мясо, молоко и масло. Такое положение дел объясняли саботажем на восточных территориях, хотя раньше – до того, как их присоединили – всего хватало. Туман войны, не иначе…
- Пауль, дорогой, спасибо, что пришел, - поприветствовал его Гейзенберг, - прошу, устраивайтесь, - и он указал на стол, за которым уже сидел Курц Гумбольд. Значит, все же Равенсбрюк, мелькнула у Пауля мысль, что же там случилось?
- Прошу прощения, что собрал вас так рано, - начал Гейзенберг, - но похоже, дело не терпит отлагательств.
Он взял документ, лежащий на столе, и пробежался по нему глазами.
- Пауль, вы ведь знаете Гете, главного инженера в Равенсбрюке?
- Да, - подтвердил Пауль, - довольно резкий тип. За словом в карман не лезет.
Гейзенберг усмехнулся.
- Что ж, мы все в этом убедились еще раз. Он требует, чтобы мы срочно вернули центрифуги, которые вывезли с завода, иначе он поставит перед руководством вопрос о срыве плана работ по обогащению урана. Нет, каков, а? Что за муха его укусила?
У Пауля отлегло от сердца – слава богу, всего лишь претензия взбалмошного начальника.
- Пауль, - обратился к нему Гейзенбрег с просительной интонацией, - я, конечно, понимаю, что использовать вас как водителя – это то же самое, что забивать гвозди микроскопом. Но ведь все документы на вас оформлены, так? Они еще действуют?
Пауль подтвердил.
- Я прошу вас отвезти эти чертовы центрифуги в Равенсбрюк и сдать их на руки этому скандальному типу. Гумбольдт поедет с вами, ему будет полезно посмотреть производство. Я бы отправил его одного, но дело все-таки деликатное. Тем более, у вас контакт с Гете, вас он уже знает, а Гумбольда нет. Поможете нам?
- Разумеется, господин профессор, - ответил Пауль, прокручивая в голове – успеет ли он связаться с Эрвином, - когда мы выезжаем?
- Как только погрузим центрифуги. Курц займется этим, рабочие скоро подойдут.
У Пауля мгновенно возникла идея.
- Вы позволите мне ненадолго отлучиться, по семейным делам? Буквально на час.
Гейзенберг взглянул на часы и вздохнул.
- Хорошо, Пауль. Час, не больше.
Записку он положил в карман так, чтобы ее можно было легко вытащить - разумеется, по понятиям Пауля, ничего не смыслившим в делах карманников. Когда он спустился в метро, было уже восемь – время пролетариата, спешащего к девяти часам, иначе не избежать драконовских штрафов, введенных для укрепления дисциплины с началом войны, да так и не отмененных после объявления победы. Профсоюзов в рейхе не было уже давно – считалось, что в обществе, руководимом НСДАП, классовая борьба полностью изжита, то есть в борьбе трудящихся за свои права надобности нет. Пауль проехал один раз туда и назад, но записка все еще лежала у него в кармане. Он взглянул на часы – срок, отведенный Гейзенбергом, заканчивался. К черту, мелькнула мысль, пожертвуем репутацией дисциплинированного сотрудника. Рабочих в вагонах становилось меньше, их место занимали служащие, выглядевшие более респектабельно – костюмы, летние плащи, шляпы, портфели из крокодиловой кожи с латунными замками. Многие читали свежий номер «Фелькишер беобахтер», чтобы быть в курсе последних изменений в линии партии. Пауль смотрел на все это как бы со стороны – раньше он чувствовал себя частью этого общества, но теперь оказался выкинутым за его пределы. Неужели и в самом деле этот благообразный пожилой человек в пенсе с благородным выражением лица – наверняка любящий и любимый отец семейства, и уважаемый работник, - верит передовице партийной газеты? Неужели он не чувствует фальши в набитых дешевой риторикой строках. Или чувствует, но считает – так надо, это не мое дело, ведь есть тот, кто все за нас решит?..
Пауль вдруг почувствовал легкое касание к пиджаку. Он инстинктивно захотел обернуться, но вовремя сдержался – как и не стал сразу проверять содержимое кармана. Лишь выйдя из вагона, он залез в карман: записки не было. Пауль не смог сдержать радостной, как у школьника после удавшегося озорства, улыбки – все получилось. Теперь Эрвин знает, что его отправляют в неожиданную поездку в Равенсбрюк. Это хорошо. Плохо то, что встреча с Ривой опять откладывается…
