От котла Марги пахло горохом, от пятака — дубом и мелом. Снег на пятаке был затоптан впервые за то время, что Айра его знала, и выглядел от этого как самый обычный снег.
Никандр подошёл к ней, когда легла половина.
Он не носил и не колол: он стоял с утра у Корпуса без плаща и глядел на помост, как на стол, за который ему скоро садиться. Защитник без бумаги. Совет дал ему должность и не дал ни листа, и Никандр, судя по лицу, третий день пробовал понять, что защитник делает руками, если ему нечего записать.
— Смотрительница.
— Куратор.
— Мне нужна ваша помощь. — Он говорил, как всегда, не спеша: торопился он только когда велят, а тут никто не велел. — Вы знаете, в чём обвиняют лорда Дейна?
— В измене. Это сказали у ворот при всех.
— Это слово. Дело за словом такое. За восемь лет Совет одиннадцать раз требовал из этих стен человека — на уточнение. Ни один до Совета не доехал: на каждого пришла бумага о смерти, писанная рукой ректора. Одиннадцать бумаг, все в порядке, все приняты. Совет говорит: смертей не было. Ректор их выписал, а людей увёл и спрятал. Совет прав.
— Он не станет отрицать.
— Не станет, я его знаю, и это первая моя беда. — Никандр сказал это ровно, как называют погоду. — Вторая: у Совета есть, чем доказать. Хватит одного живого из одиннадцати. Куратор Дейрус везёт сюда такого человека. Кого именно, мне не сказали, но иначе Совету судить не с чем. Он приедет, встанет, и одиннадцать бумаг перестанут быть бумагами. Так что оправдывать я не буду: оправдывать тут нечего, он это делал.
Айра поглядела на помост. Дуб лежал на козлах, ровный, чужой, и скоро на нём будут стоять чужие стулья.
— Тогда что вы будете делать?
— Менять разговор. — Он повернулся к ней. — Пока живой один, суд идёт про бумаги: одиннадцать подлогов, счёт, приговор. Бумаги — то, что Совет любит и умеет. А одну женщину, которой по бумаге нет, увезут в ту же карету, в которой привезли, и никто не спросит зачем. Но если их выйдет одиннадцать, и каждый скажет своё имя и своё ремесло, разговор пойдёт не про бумаги. Он пойдёт про то, от чего он их прятал. Этого вопроса Совет вслух не хочет: во дворе будут стоять адепты, а на помосте — их отцы и матери. И одиннадцать человек при всей академии и при городе в карету не сажают. Одного — да. Одиннадцать — нет.
— А приговор?
— Приговор выносят дома, перекличкой. Каждый дом говорит одно слово. — Он помолчал. — И вот тут будет главное, адептка Сол, и это не про жалость. На помосте сядут дома. Многие из них этой зимой приезжали сюда за своим ребёнком и уехали без него: их дети никуда не делись, они стоят внизу, во дворе, в трёх шагах. А перед домами, на досках, будут стоять одиннадцать живых, которых Совет одиннадцать раз требовал на уточнение из этих самых стен. И каждый из них, отец или мать, прежде чем сказать своё слово, подумает одно: а следующим не потребуют ли моего? Пока те одиннадцать мертвы, думать не о чем: мёртвые никого не пугают. Живые пугают.
— Это про тех, кто на помосте. А кто во дворе?
— А во дворе будет вторая половина дела. — Никандр сказал это так же ровно. — В Совете сидят не все дома, адептка Сол. Мест меньше, чем домов, и это не случайность. Кто сидит, тот знает, что такое уточнение: он его и постановлял. Кто не сидит, тот или не знает вовсе, или знает ровно столько, чтобы не спрашивать, и так всем удобно. Дом Руввен, к слову, места в Совете не имеет, и это вам сказали у ворот при всех. А завтра во дворе будут стоять адепты из домов, которых в Совете нет, и город будет стоять в воротах, потому что город на такое ходит. И одиннадцать человек скажут при них вслух, откуда их требовали и куда. После этого делать вид, что не знаешь, станет заметно труднее. Совет это понимает не хуже меня. Потому и хотел судить в столице, при закрытых дверях.
Айра посмотрела на него внимательнее, чем собиралась.
Вот теперь понятно. Он не собирался никого разжалобить. Он собирался напугать Совет их собственными детьми, а тем, кто в Совете не сидит, показать то, чего они старательно не знают, — и всё это чужими руками: сам он только выведет людей и отойдёт. На рынке так работают не жалобщики, а те, кто знает, чем берут. Жалость товар ненадёжный, до вечера не долежит. А страх лежит долго и цену держит.
— Значит, они выйдут.
— Для этого их надо найти. Где они, знает только лорд Дейн. Я его спрашивал. Он не сказал.
— Мне он тоже не скажет. — Айра поглядела на помост. — Восемь лет он прятал этих людей от всех, и от меня тоже. А я приду и попрошу список. Он не даст, и правильно сделает.
— Тогда как их найти?
Она подумала: по уму, никак. Люди разъехались по всей стране с новыми именами, у ворот стоит стража Совета с листом, а Дейрус может доехать хоть завтра. Только по уму она не жила ни одного дня в своей жизни, и начинать, как-никак, было поздно.
— Арден их найдёт.
— Кто?
— Арден. — Она кивнула не на приёмную наверху, а на поварню, где Арден в эту минуту мыл посуду. — Вы вчера ели у Марги. Миску вам подал он. И воду вам наливал он же, дважды.
Никандр посмотрел на поварню. Потом на неё. Видно было, как он честно ищет и не находит: человек, который ничего не записывает и потому помнит всё, стоял и не мог вспомнить, кто подавал ему миску вчера.
— Вот об этом я и говорю. — Айра пожала плечами. — Его не запоминают в лицо: ни в городе, ни на дороге, ни в лагере. Он сегодня выйдет в город, походит и поспрашивает, и никто потом не скажет, что кто-то спрашивал. Одного из этих одиннадцати он знает, где искать. Тот знает следующего. Кого найдут, тому скажут: суд. Дальше каждый решает сам, идти или нет. Заставить их никто не может.
— Хорошо. Но у ворот стража Совета. Как они войдут?
— В ворота им нельзя. — Это она сказала прямо, потому что было не время говорить криво. — Стража Совета всех, кто входит, записывает и спрашивает, кто такой. Если Совет увидит хоть одного из них раньше суда, до помоста этот человек не дойдёт: его посадят в карету и увезут, как увезли Вика. Значит, до суда их не должен увидеть никто из Совета. Есть задние воротца за кладовыми. Есть Гурт с телегой, он их привезёт тропой снизу. Есть ночь. А до суда они посидят у Марги в поварне, туда Совет не ходит.
Никандр помолчал, потом кивнул, один раз, и это был кивок человека, который не записывает и потому помнит.
— Я их не видел, — уточнил он. — Если спросят, я о них не знаю.
— Не знаете. Увидите их на помосте, как все.
Он ушёл к Корпусу, а она осталась стоять у помоста, где Брек в эту минуту поднялся на настил и пошёл по нему, вдоль, тяжело, всей ногой, как ходил по плацу. Дуб под ним не сказал ничего. Брек дошёл до края, развернулся, прошёл обратно, топнул у самого борта, где стоял Серак, и объявил:
— Держит.
— Дуб, — отозвался Серак. Не в ответ: так называют по имени.
Держит. Дуб глупых не любит, а умных, выходит, терпит. Скоро на этот дуб встанет Совет со своими стульями, и Ивар без стула, и я. Держи, дерево. Сколько потребуется. Больше от тебя никто не просит.
Ключ от воротец Скарб выдал ей днём, не спросив зачем: кто там ходил три ночи, того замок помнит.
Воротца были те же, задние, для подвод, в стене за кладовыми, и тропа за ними та же, вниз, к дороге, и Гурт был тот же: телега на полозьях, Ягода под попоной, усы в обе стороны, как вывеска. Он поднялся тропой в темноте без фонаря и остановил Ягоду у самых воротец, и Ягода фыркнула Айре в лицо тёплым паром.
— Хозяйка, — окликнул Гурт с козел. — Двоих привёз. Стало быть, принимай.
— Кто?
— Кого нашёл. Тот сказал: везти. Который, не помню, а сказал. Я вожу. — Он кивнул назад, на телегу. — Этот сидит, эта лежит. Говорит, поясница. У неё не поясница, у неё мешок с мукой. Я ей говорил: не бери, а она говорит: без муки не поеду.
С телеги слез человек. Не молодой, не старый, седой до белизны, и седину эту Айра узнала раньше лица: во дворе так и звали одного, Сивым, и Марга при ней сказала про него однажды, у котла, «так он же помер, лет восемь как». Он помер восемь лет назад по бумаге, и с тех пор его тут видели, во дворе, при дровах, пока не приехал дом Кер. В ту ночь он ушёл через эти самые воротца, не сказав ей ни слова. Теперь он вернулся теми же воротцами и стоял на снегу, оглядывая стену, кладовые и крышу поварни: без него тут, конечно, всё покосилось.
