— При мне дров так не клали, — сообщил он. Первое, что сообщил.
— При вас клали лучше?
— При мне клали хуже. — Он поглядел на неё, узнал, кивнул. — Ты меня искала. Тогда, весной.
— Искала.
— Нашла бы, если б я хотел. Теперь я захотел.
Второй с телеги слезла женщина, молодая, широкая в плечах, в тулупе, с мешком на плече, который она держала, как ребёнка, и мука была у неё на бровях, на рукавах и, кажется, в голосе.
— Мне сказали, тут судят за меня, — сообщила она Айре, будто пришла наниматься. — Что я умерла. Восемь лет как. Ну так я пришла. Пусть судят при мне.
— Вас как звать?
— Мельничиха. Другого имени мне не выписывали, а своё я на мельнице оставила, оно там нужнее. — Она перехватила мешок. — Куда муку?
— К Марге.
— К Марге, — повторила мельничиха с одобрением человека, который знает, что мука без хозяйки пропадает. — Веди.
Айра повела, и вот тут, у воротец, на снегу, между Ягодой и стеной, она сделала то, чего не делала три года ни с одним человеком, с которого что-нибудь брала. Того, чего не сделала в переулке за красильней и о чём потом жалела один раз в жизни, зато крепко. Она посмотрела им в лица. Обоим, долго. Седому и мучной. Она смотрела и запоминала: складку у рта, бровь, которая выше другой, шрам на переносице у него, родинку у неё, руки у обоих. Эти лица надо будет знать. Их выведут на дуб при всём Совете, и она должна будет сказать себе про каждого: этот, живой, я его видела.
Правило было хорошее: не смотри, кого обчищаешь, легче жить. Оно кормило её годами. Сегодня она его нарушила, потому что не обчищала. Сегодня она, наоборот, отдавала, а это, как выяснилось, требует смотреть в лицо. Никто ей об этом не говорил. Она бы, к слову, и не поверила.
Марга приняла их у двери поварни, с половником, без удивления: удивляться на своей кухне она считала лишним расходом.
— Так ты же помер, — заметила она Сивому.
— Помер, — согласился Сивый. — Лет восемь. Миску дашь?
— Мёртвым не даю.
— А живым?
— Живым даю. — Марга отступила от двери. — Заходи. Впишу.
И вписала: сняла с гвоздя у косяка лист едоков, послюнила карандаш и дописала внизу, под «смотрительницей», две строки. Имён она не спросила: у неё и не такие писались. «Сивый» и «Мельничиха. С мукой». Лист Марги был единственной бумагой в академии, где мёртвые значились с мукой.
Никандр сидел за столом. Он пришёл в поварню, потому что защитник всё-таки должен видеть, кого защищает, и потому что ему сказали «до помоста не увидите», а он не умел ждать то, что можно посмотреть сегодня. Он поглядел на мельничиху, на Сивого, на муку и заговорил с ними, как с людьми, а не с бумагой:
— На суде вас спросят. Вы скажете: жива.
— Я и так жива, — удивилась мельничиха. — Чего говорить?
— Скажете для Совета.
— Совету я тоже жива. Пусть глядит. — Она поставила мешок на лавку. — Чего тут готовить? Выйду и скажу.
Никандр открыл рот, закрыл и посмотрел на Айру. Айра пожала плечами. Живые к суду не готовятся, это только мёртвых оформляют безупречно. Никандр это понял, потому что кивнул и больше не готовил никого. Он взял у Марги миску и стал есть. Защитник ест с подзащитными, у него это, надо думать, тоже входит в защиту.
Арден вернулся под утро, с третьим.
Айра увидела его у воротец, когда небо только начало сереть, и увидела не сразу: он стоял в двух шагах, а она глядела мимо, как глядели мимо него все и всегда. Зола сидела у него в волосах и на плечах, серая, как всегда после города, и никто её не видел, кроме неё. За ним стоял третий, молодой, с руками, которые привыкли к печной глине. Арден кивнул на него и сказал одно:
— Тянут.
— Кто тянет?
— Нитка нитку. — Он сказал это устало, как о сделанной работе. — Одна знала другую. Другая третьего. Я только ходил и не запоминался. Остальные знают, что суд. Придут с городом: на суд город пустят, он на такое ходит, а в толпе не считают.
— Скольких?
— Достаточно. — Он поглядел на воротца, на тропу, на Ягоду, которая шла вниз без него. — Айра. Он их не звал. Восемь лет.
— Знаю.
— Они пришли не потому, что он звал.
— Знаю. Они пришли, потому что он не звал. Это разные вещи.
Арден посмотрел на неё, и было в этом взгляде что-то от Эллы, от той миски, которую ставят первой, и Айра отвела глаза: в лица она сегодня уже насмотрелась. Он ушёл в поварню мыть посуду. Это у него здесь по-прежнему никто не отнимал.
К Тай она поднялась с миской, когда рассвело.
Тай лежала, как лежала, но теперь на боку, лицом к двери, и это было новое: в прошлый раз она лежала к потолку. Половники стояли при ней оба. На Айру она поглядела и заговорила, не здороваясь, потому что лежачие не здороваются:
— Мама сказала: три миски прибавилось. Ночью.
— Три.
— Мёртвые?
— Живые.
— Мама сказала: мёртвые, только едят. — Тай подумала, медленно. — Я считала. По мискам. Мёртвых считать легко: они приходят ночью и всё съедают. Живые оставляют. — Она закрыла глаза, и лицо у неё под медью было серое, и всё-таки в нём что-то ходило, что-то её, тайское, что при полном жаре ходило по ней, как искры по плите. — Когда я встану, я тоже пойду на суд. Я скажу: я тоже умирала. Три раза. Мама считала.
— Два.
— Третий в голове. Ты не считаешь третий, а я считаю. — Она открыла глаза. — Помост стоит?
— Стоит. Из скамей аудитории.
— Из-под Эйна, — повторила Тай с глубоким удовлетворением. — Из-под Эйна вытащили скамьи и поставили на них Совет. Это, между прочим, лучшее, что я слышала с тех пор, как легла. Ешь сама. Я поем потом. У меня расход меньше.
Айра поела сама, сидя на краю койки, и суп был горячий, и Тай смотрела, как она ест, и это ей было, кажется, вместо еды.
Помост достроили к полудню, а после полудня из карет стали доставать стулья.
Стулья у Совета были свои, у каждого дома свой, складные, дорожные, с гербом на спинке, и лорды ставили их на дуб сами: слуг дальше ворот не пускали ни при каком Совете, а вежливым ставить стулья было не велено. Отт стоял у помоста с листом и записывал стулья. Каждый лорд называл дом, а Отт писал «стул» и ставил чёрточку.
— Лорды у меня по стульям, — объяснил он Айре, не отрываясь. — Сколько стульев, столько лордов, при стульях, без стульев ни одного. Сходится.
Сходилось. У Отта вообще всегда сходилось, потому что он считал только то, что стоит на месте. Айра смотрела на них иначе: стульев много, и с одного из них назавтра скажут, кого увозить после приговора. С которого, было не видно. Гербы у них были разные, а стулья одинаковые.
Сукно и трость привезли в одной карете, и двое вежливых разложили их на дубе под приглядом Альены: сукно на скамьи, а трость поперёк, на середину, одну, как лежит на прилавке товар, за которым ещё не пришли.
Дейрус доехал в сумерках.
Карета без герба пришла по дороге шагом, как приходили все, и у проёма не остановилась. Серые у черты сняли шапки. Двое Брука не сняли. Камень в нише не открыл глаз: он не открывал их никому с того утра, и Дейрусу тоже не открыл. Айра стояла у крыльца и видела, как за стеклом кареты, проезжая мимо ниши, куратор повернул голову к камню и подержал взгляд недолго, как на товаре, который хотели купить и не купили. Потом карета въехала во двор и встала у помоста.
Дейрус вышел первым. В шапке, в перчатках, не спеша, и пахло от него только морозом. Он оглядел двор целиком, всё сразу, как хозяин, который вернулся и проверяет, что без него переставили. Костры, кареты вдоль деревьев, стулья на помосте с гербами, трость. Белое дерево над всем этим, голое, как кость.
Помост под белым деревом он разглядывал дольше всего. Не примету: приметы он не знал. Он разглядывал дуб.
— Скамьи, — отметил он. Никому. — Из аудитории. Толково.
Потом обернулся к карете и подал руку.
Из кареты вышла Тилла. С узлом, тем же, на два узла, который она складывала когда-то в Броде в последнее утро, и держала его теперь так же, чтобы взять не глядя. Она ступила на снег, поглядела на помост, на стулья, потом на поленницу, которая стояла теперь по плечо, потом на Айру. Узнала и не удивилась: удивляться она разучилась восемь лет назад, вместе с именем.
