— Жила. С девяти лет. Меня из приюта взяла хозяйка, Элла. Приют в Дальних, если тебе нужно место. Восемь лет мне было, когда я туда попала. Родители исчезли ночью, а я нет. Больше я про них не знаю ничего, и не спрашивай, я бы уже ответила.
— Не спрошу. — Голос через дверь не изменился. — Почему ушла?
— Из приюта?
— От Эллы.
Вот оно. Она знала, что он спросит это, знала с той минуты, как он сказал «над водой», и всё равно, когда спросил, у неё ничего не дрогнуло, и слёз не было: слёз у неё не было всю зиму, и начинать при спящих вежливых она не собиралась. Просто стало пусто и слышно, как в аудитории, когда вынесли последнюю скамью.
— Там мне ставили миску первой. Не лишнюю. Мою. Ты знаешь, что бывает с домом, где ставят миску такой, как я? Я знаю. Я это видела в восемь лет, только тогда платили за меня родители, а я не поняла. В шестнадцать я поняла. И ушла. Ночью. Не прощаясь, потому что если прощаться, тебя удержат, а за удержанных платят. Я ушла, чтобы за меня никто не платил. Вот и всё. Не спрашивай, откуда я это выучила. Ты в тот вечер у воротец сказал: улица. Нет. Улица учила брать. Уходить меня учил тот дом. Дом, где ставили миску.
За дверью молчали, и она подумала, что вот сейчас он скажет то, что говорят: «мне жаль» или «понимаю». Он не сказал. Он сказал другое, у самой двери, так, что дерево снова стало тоньше:
— Здесь тоже ставят миску.
— Здесь пропажу заметят. Ты сам сказал.
— Заметили. Я заметил в первый же раз, у столбов. Со второго раза я тебя жду. — За дверью помолчали недолго. — С третьего не отпускаю.
Она закрыла глаза и открыла. Галерея была та же, лампы линяли те же, вежливый спал под кошкой, и ничего вокруг не сдвинулось, хотя очень, очень могло.
— Не отпускаешь, — сказала она. — Ладно. Только ты не один тут решал. Я себя тоже не отпустила, и раньше тебя. У воротец, когда ты меня поймал за руку, я уже никуда не шла: стояла и держала сама. Всю жизнь я уходила первой. Уйдёшь первой — будет плохо, зато по-твоему и одной, а это, я тебе скажу, полдела. Теперь так не выйдет. Завтра может выйти плохо. После приговора может выйти хуже. Ну и пусть выйдет. Плохо мне бывало, и всегда одной. А теперь будет с тобой.
Он не ответил.
— Мне так больше нравится, — прибавила она, чтобы он не думал, будто она жалуется.
— Мне тоже.
— Завтра я не совру, — выговорила она двери. — Это тебе. Шесть слов. Тай меня этому научила в первый год, за прачечной. Своим можно не говорить. Своим нельзя врать. Ты свой. Завтра при Совете я не совру ни слова: ни про имя, ни про дом, ни про то, из-за кого осталась. Ты это узнаёшь первым, до Совета. Так положено.
За дверью молчали так долго, что она успела перебрать: не расслышал, уснул, не станет отвечать. Ни одно не годилось. Он не спал, дверь была в ладонь толщиной, а молчал он всегда перед тем, как сказать.
— Я боюсь, — сказал Ивар. Тихо: он и злился тихо, и от этого всегда выходило хуже.
Просто, без «адептка Сол», без слова дня: два слова через дверь, каких за все их зимы он не сказал ей ни разу, и она поняла, что это и было слово на сегодня, только он его не выбирал. Оно пришло само.
— Знаю. Я тоже.
Они посидели, и Дисциплина урчала на вежливом, и лампа в конце галереи мигнула и осталась.
— Раз завтра не вру, — решила Айра, — начну сегодня. Слушай. У меня есть список. Того, о чём я никому не расскажу. Он у меня с первого дня, с толпы у ворот, и сперва там лежало одно ворованное. С этой зимы в нём другое. Я его сейчас прочту. Весь. Не перебивай, я его наизусть знаю, собьюсь.
— Не перебью.
— Первое. Мне понравилось. Ходить в гости, сидеть у чужого очага, говорить про дрова. Это с каникул. Что с таким делают, я не знала, потому что раньше в списке было только ворованное.
— Записал.
— Второе. Будка у моей двери. Я пришла к тебе не потому, что медяк. Медяк у меня был. Окно у меня было. Мне хотелось сюда.
— Это я знал.
— Ну конечно, знал. Не перебивай. Третье: семь ступеней. Я перенесла всё имущество должности к твоему очагу и назвала это арифметикой. Арифметика честная. Причина нет. Четвёртое. Я весь тот разговор звала тебя начальством. Казённым зовут то, что боятся назвать своим. Пятое. Тебя сняли из-за меня. Шестое: я осталась из-за тебя. Не за стены, не за должность, не за лист. Из-за тебя. Первая строка за зиму, которую я не выторговала, а положила. Седьмое не легло: ты сказал при всех, что пошёл бы следом, а список только на то, что решаю я. Восьмое. «Нас с вами». Совет посчитал нас парой раньше, чем я. Девятое. У воротец я держала. Сама. И «здесь пропажу заметят» запомнила, а этого в списке не было предусмотрено. К весне придётся переписать на лист побольше. — Она перевела дыхание. — Десятое ты знаешь. Где ждут. Я сказала на башне. Всё. Список кончился.
За дверью молчали. Потом голос произнёс, гладко, как расписание, только вполовину тише:
— Девять строк и одна на башне.
— Десять.
— Десять. — Пауза. — У меня короче. Одна. Я её сказал у воротец. Я не хочу тебя отпускать.
— Помню.
— Завтра я это скажу при всех. Если спросят.
— Спросят.
— Тогда скажу.
— Ладно. И последнее, сверх списка. — Она подвинулась ближе к щели, потому что это следовало сказать как следует. — Тогда, на башне. В воде. Это был кот. Точнее, Кот.
— Я знал.
— Ничего ты не знал. Ты спросил, а я сказала, что тебе кажется.
— Я знал, что ты соврала. Всю зиму ты мне не врала ни разу, а тут соврала — я и запомнил. — И, помолчав, с удовольствием, какого она за ним не помнила: — Кот.
— Кот, — согласилась она, чувствуя, что вот на этом её сегодня и подловили, и что она, если по-честному, не против.
Она встала: колени затекли, пол был каменный. Подняла с пола пустую миску. Ключ в рукаве лежал тёплый: она его грела ладонью весь разговор, сама того не заметив.
Вежливый спал под кошкой, с рукой на кармане, и руку эту она сдвинула двумя пальцами, за рукав, на полвершка, как на прилавке: чужой товар подвинуть, свой достать. Он не проснулся. Дисциплина открыла один глаз, жёлтый, нахальный, и закрыла: смотрительница делала то, что ей положено, кошке до этого дела не было. Ключ лёг в правый карман, наружный, с расстёгнутой пуговицей, туда, откуда его взяли. Положить обратно оказалось труднее, чем взять. Этому её никто не учил, и лишнее движение всё-таки нашлось: она застегнула ему пуговицу на клапане. Пусть утром найдёт и решит, что показалось.
Потом наклонилась к двери. Не к щели: к дереву.
— Спокойной ночи, лорд Дейн, — сказала она двери. — Завтра после четвёртого часа. Не опаздывайте.
— Я под замком, адептка Сол.
— Я знаю, — ответила Айра. — Я и заперла.
Глава 29. Как своим
Глава 29. Как своим
Половник Тай выдала ей до света.
Не тот, что стоял у койки с осени, а второй, тот, что однажды побывал у Отта в «прочем»: Тай унесла его из кухни в лекарскую, назад не вернула и с тех пор держала при себе как свидетеля. Айра пришла с миской, а Тай уже лежала с половником на одеяле, лицом к двери, и ждала: лежачие, как известно, встают раньше всех, просто этого никто не видит.
— Возьми. На суд.
— Зачем мне на суде половник?
— Стучать. — Тай сказала это так, будто объясняла, зачем на суде голова. — Если что. Я бы сама, но я лежу. Ты стучи, я услышу. Я отсюда всё слышу, у меня расход маленький, а уши большие.
Половник она взяла. Он был холодный и тяжёлый, ручка стёрта до блеска чужими руками, и за пояс он лёг так, будто там и жил.
— Ты скажешь имя?
— Скажу.
— Своё?
— Своё.
— Тогда громко. — Тай закрыла глаза. — У них уши в мехах, до них не доходит. И его спросят. Он ответит одно слово, вот увидишь, он всегда одно. Ты за него доскажи, если что. У тебя слов больше.
— У меня слов ровно столько, сколько надо.
— Вот это и плохо, — сказала Тай потолку и уснула. Не притворилась: уснула всерьёз, с половником в изголовье, и Айра поставила миску на табурет и вышла, стараясь не скрипеть. Впрочем, скрипеть она и так не умела: полтора года в этих стенах не научили её ходить громко.
