В толпе, сказал Арден, не считают. Айра и не считала. Она поглядела на тулупы и платки, на лица, красные с мороза, и не стала искать среди них живых, которых не знала в лицо: считать ей в этом дворе полагалось раз в день, и этот раз она берегла.
Стулья заняли последними.
Лорды вышли из гостевого крыла на мороз все разом и с неудовольствием. Шли через двор по снегу в столичных сапогах, поднимались на помост по ступеньке, которую Серак сбил из двух скамей, и садились каждый на свой герб. Дуб под ними не сказал ничего. Ну, дуб. Отт стоял у ступеньки с листом и считал стулья, как считал вчера, и, досчитав, поднял голову.
— Один лишний.
Лишний стоял впереди всех, сбоку от трости, спиной к домам и лицом к ступеньке. Не складной и без герба: обыкновенный стул из гостевого крыла, третий из трёх, на который там никто не садился. Двое вежливых вынесли его с утра по слову Альены и поставили под свидетеля.
— Свидетель у меня не значится, — сказал Отт.
— Запишите, — ответила Альена с крыльца.
Отт записал, а стул под свидетеля тем временем скрипнул сам по себе, потому что на нём сидел Кот. Он сидел на сукне, которым вежливые застлали стул по чину, подобрав лапы, мордой к помосту, и видела это одна Айра. Прочим доставался скрип, и первый вежливый поглядел на стул с подозрением человека, у которого вчера пропал ключ, а утром нашёлся, и который с тех пор не верит вещам.
Сиди. Тебе положено. Свадьбу ты смотрел, не открывая глаз, посмотри и суд, тут, говорят, интереснее.
Двое Брука вернулись быстро, ещё до Ивара, и доложили капитану через весь двор, потому что тише не умели:
— Никого. Снег утоптан. Вот.
«Вот» была бумажка, воткнутая в снег на щепке, вешкой. Брук прочёл её, не снимая со щепки: «Принято: подорожная. С бедных, по справедливости. Богатым бесплатно». Подписи не было. Подпись тут была и не нужна.
Первую половину они освоили в ту ночь. Вторую, выходит, тоже. И даже расписались: видели, как делают приличные люди. Принципы у людей, ничего не скажешь. Не то что у некоторых.
Бумажку Брук отдал не ей, а Юсту, который стоял в ряду Тени ближе всех к арке: расписки были по его части.
Ивар вышел, когда лорды сели.
Он шёл сам, впереди, без плаща, с руками за спиной, а двое вежливых шли за ним в трёх шагах, как им было велено, и стражник Брука за ними, потому что так велел Брук. За чертой сказали «истопник», негромко и с уважением: без плаща по такому морозу ходит тот, кому есть чем греться. Первый вежливый на ходу трогал карман. Клапан на кармане был застёгнут, а он не помнил, чтобы застёгивал, и это, судя по лицу, беспокоило его больше, чем суд.
Ивар дошёл до помоста, перешагнул борт, не глядя, и встал. Стула ему не ставили: адепты на суде стоят, а он, раз не ректор, стоял, как адепт. Он встал у самого борта, лицом к домам, спиной к деревьям, и трость лежала на сукне справа от него, и Айра отсюда, снизу, видела его целиком: спину, руки за спиной, затылок. Всю зиму она смотрела на эту спину через двор. Теперь смотрели все.
Альена сошла с крыльца.
Она шла через двор так же, как приехала: одна, в сером дорожном, без папок, и не торопилась. Всё, что ей было надо, уже стояло здесь. Она поднялась на помост, взяла с сукна трость, и на дубе стало тихо. Не так, как при Архе. Такая бывает на рынке, когда весовщик кладёт руку на гири.
— Дом Кер открывает суд, — сказала Альена. Она говорила негромко, и её слышали у арки. — Место: академия Архонтия, двор. Обвиняет Совет, словом Совета — куратор Дейрус. Защищает куратор Валь-Т. Судит дом Кер. Кто ступает на доски, называет имя и дом.
Никандр сел на борт помоста, с краю, как садился на колоду у поленницы. Бумаги защитнику не дали, а колуна на суд не берут, и руки у него были пустые.
Трость опустилась и стукнула.
Совет, как-никак, привёз её для камня, а стучать пришлось по дубу, и дуб ответил глухо: дереву было всё равно, кто по нему стучит. Из окна аудитории голос Эйна замолчал на полуслове: созыв кончился, и с ним лекция. Суд, выходит, начался вовремя.
— Имя?
— Ивар Дейн.
— Дом?
— Тот же.
Дейрус стоял на другом конце помоста, у самого борта, в шапке и в перчатках, и пахло от него морозом, как вчера.
Он заговорил не сразу. Сперва оглядел дома, по одному, тепло, как за ужином стол, потом ряды курсов, потом город за чертой, и на городе задержался: город он, надо думать, не заказывал. Потом снял шапку. Голос у него был тот же, круглый и добрый, каким он хвалил за ужином капусту.
— Благородные дома. Лорды и леди. — Он и начал так, будто благодарил за приём. — Совет обвиняет лорда Дейна в измене. Слово у ворот сказано, и повторять его я не стану: вы его слышали, а слово, которое повторяют, дешевеет. Я скажу вам, из чего оно сделано.
Он поднял руку. В руке не было ничего: ни бумаги, ни списка.
— Восемь лет. Одиннадцать раз Совет просил у этих стен человека. Вежливо, по форме, за подписью. И одиннадцать раз получал ответ, тоже по форме и тоже за подписью: умер. Сердечная немощь. Горячка. Упал с лестницы. Утонул: озеро рядом, я понимаю. Ректор Дейн хоронил разнообразно и с большим вкусом, и бумаги у него были прекрасные. Я читал их все. Ни одной помарки за восемь лет. — Он улыбнулся домам, тепло, каждому. — И ни одного покойника.
Он дал этому лечь. На стульях не шевельнулся никто, и это тоже было ему на руку: он умел ждать, пока тишина сделает его работу.
— Совет верил дому Дейн. Три века верил, и дом Дейн пользовался этим восемь лет. Одиннадцать человек, которых просил Совет, по бумаге мертвы. Одну из них Совет нашёл живой, в Броде, у печки. Сколько их осталось на свете и где они, Совет не знает. Это знает лорд Дейн, и это единственное, чего он у нас не отнял. Лорд Дейн скажет вам, что он их спас. Я скажу проще. Он их спрятал. От вас. От Совета, который и есть вы, лорды и леди, и никто другой. Он решил за вас, кому в этой стране быть мёртвым по бумаге и живым по правде, и решал так восемь лет, ни разу не спросив. Это и есть измена. Не громкое слово. Тихое. — Он опустил руку. — Бумаг я вам показывать не буду: бумаги у лорда Дейна лучше моих. Совет покажет вам людей.
И он назвал имя:
— Тилла.
Она вышла с крыльца сама, до того, как за ней пошёл вежливый, с узлом на два узла, который из руки не выпускала. Прошла через двор, мимо рядов, мимо Айры, не повернув головы, поднялась на помост и остановилась перед стулом.
Кот встал раньше, чем она подошла.
Не спрыгнул: встал, потянулся всем хребтом и сошёл с сукна на дуб, уступая место старшей, и сел рядом со стулом. Тилла села и положила узел у ноги. Положила обе ладони на колени, и Кот, само собой, тут же полез на эти колени и улёгся. Тилла шевельнулась, устраиваясь, опустила ладонь туда, где для неё ничего не было, и оставила там. Она к этому, видно, привыкла у Марги: тепло на коленях бывает, откуда, не спрашивают.
— Имя? — спросила Альена.
— Тилла.
— Дом?
— Был.
— Вы живы?
— Жива.
Дейрус подождал, пока дома поглядят. Дома глядели: на платок, на руки, на узел у ноги. Живая женщина сидела на стуле и глядела в ответ без выражения, как всё, что делала, и Айра вспомнила, как та ела суп за столом, где её только что назвали мёртвой, единственная, кто ел.
— По бумаге дома Дейн, — сказал Дейрус, — эта женщина умерла восемь лет назад. Сердечная немощь. Погребение не указано. Восемь лет она лечила людей травами в Броде и за перевозом. Совет нашёл её по дыму из трубы. Мёртвые не топят. — И ей, мягко: — Кто вас вывел из этих стен?
— Не спрашивала.
— Кто прятал вас восемь лет?
— Мне ставили миску. Я ела. Кто ставил, не спрашивала: у миски не спрашивают.
Ивар на неё не смотрел. Она на него тоже. Этому правилу они, похоже, выучились в один день, восемь лет назад, и держали его при всём Совете так, будто Совета тут не было. Дейрус это видел.
— Лорд Дейн, — сказала Альена.
Ивар не повернул головы к ней. Он глядел на дома, на гербы, на сапоги, и ответил им, всем, так же коротко, как отвечал на всё:
