В поварне пекли.
Хлеб из муки, которую по бумаге привезла мёртвая, пах так, как пахнет всякий живой хлеб: коркой, дымом и утром. Мельничиха стояла у печи в фартуке Марги и месила вторую квашню, потому что первая ей не понравилась, а Марга смотрела на это с видом хозяйки, которой на кухню привезли вторую хозяйку, и обе пока терпели. Сивый сидел у окна и глядел на двор через стекло. Третий, молодой, печник, с руками в глине, которую он не отмыл и не собирался, ел. Он ел с той минуты, как его привёл Арден, и, судя по всему, намеревался есть до помоста.
— До четвёртого часа сидите тут, — сказала Марга всем троим, не оборачиваясь. — Совет ко мне в поварню не ходит. Ему тут не наливали.
— А после четвёртого? — спросил печник с набитым ртом.
— После четвёртого выйдете и скажете.
— Что скажем?
— Что живые. — Марга повернулась. — Или ты не живой?
Печник подумал и продолжил есть: живой, выходило, вполне. Ну, или голодный, а для Марги это одно и то же.
Никандр в поварню сегодня не заходил. Вчера он с ними ел, а сегодня ему полагалось их не знать, и он не знал их изо всех сил: стоял у Корпуса без плаща и который день глядел на помост, будто на стол, за который скоро сидеть. Только стола ему не поставили, и сидеть было негде.
Айра взяла со стола горячую лепёшку, потому что отказываться от хлеба она не умела с восьми лет, и пошла во двор.
Суд в расписании значился.
Виерна повесила лист на столб ещё с утра, и Айра прочла его, стоя с лепёшкой у столба: «Занятия по расписанию. Суд — после четвёртого часа. Явка курсов». Ниже её рукой, помельче: «Совет к занятиям допущен не был. Не просил». Это была вторая бумага в академии, которую Совет не мог ни отменить, ни переписать, и висела она на том же гвозде, что и первая.
Совет не просил. Совет с утра сидел в гостевом крыле, где топили щедро, и ждал, а во дворе шли занятия. Брек считал Клинку на плацу, из Большой аудитории шёл голос Эйна, который дочитывал тринадцатый созыв стоя, потому что скамей у него больше не было, а слушателей он и раньше не видел. Первый курс Архива сидел у Восса на теории крови, невидимый, и записывал. Айра на занятия не пошла: смотрительнице в такой день полагалось смотреть, и она смотрела на помост.
Помост стоял под белым деревом, и на нём стояли стулья. Гербы на спинках глядели в разные стороны, сукно лежало на скамьях ровно, трость лежала поперёк, как лежала вчера, и под всем этим, под дубом, под козлами, под рогожей Тевра, был пятак, на который не ступал никто, сколько стоит это дерево. Сегодня на него сядут. Айра поглядела на дерево. Дерево стояло голое, белое и терпело, и ничего под ним не происходило, ни вчера, ни сегодня. Это, к слову, замечали все во дворе, кроме тех, кому предстояло под ним сидеть.
Терпи, дерево. Мы тут все терпим, чем ты хуже.
В четвёртом часу Виерна прошла через двор к крыльцу, застёгнутая до горла, с листом, и сказала Альене то, что говорят, сдавая смену:
— Занятия кончились, госпожа попечительница. Двор ваш. До девяти.
— До девяти, — согласилась Альена, и Айра поняла, что завтра в девять колокол ударит при любом суде, а Совет ничего не сможет с этим сделать.
Двор наполнился сам.
Первым вышел Брек и стал строить. По курсам, как строил в тот день, когда Совет читал у ворот своё слово: первый к первому, второй ко второму, красные и синие вперемешку, а Архив по скрипу. Скрипу было много: невидимые в этом дворе ходили парами, и снег под ними проседал парами тоже. Айру он поставил, куда ставил: с краю второго ряда, лицом к помосту. Она встала, и половник за поясом стукнул о бедро, и Брек поглядел на половник тем взглядом, каким глядел на всё не по форме.
— Сол. Это что?
— Половник, мастер Брек.
— Вижу, что половник. По форме?
— По должности.
Брек подумал и оставил её с половником: не по форме, зато по должности.
Потом вышел город.
Его пустили в ворота: суд шёл во дворе, ворота стояли открытыми, а что при открытых воротах, то и при городе. Люди шли под аркой мимо ниши, где Стихоплёт стоял с закрытыми глазами и никого не читал, и косились на нишу: про неё в городе говорили всякое. Брук провёл мелом черту у самой арки, поперёк, и город встал за ней сам: черту в городе понимают лучше, чем стражу.
Встал и заговорил, и не про суд.
— Пошлину берут! — Тётка с корзиной сказала это стражнику Брука через черту не жалуясь, а требуя, чтобы кто-нибудь немедленно полез на крышу, потому что крыша течёт. — Внизу, у поворота, где дорога из тумана выходит. Двое в сером, с листом. Подорожную!
— Какую подорожную?
— Обыкновенную! С бедных. Богатых, говорят, уже посчитали.
— Сало взяли, — сказал мужик рядом с ней и показал мешок, наполовину пустой, чтобы не быть голословным. — Ножом отмерили, по-честному, до крошки. Я им говорю: я на суд. А они: на суд бесплатно, пошлина за дорогу.
— Варежку взяли, — сказала бабка в платке и подняла голую руку, красную, как доказательство. — Одну. Вторую, говорят, когда разбогатеешь.
— А я сказал, что богатый, — сообщил парень в тулупе, заплатанном на обоих локтях, и по лицу было видно, что он ещё не решил, гордиться этим или нет. — Пропустили. Только глядели так, будто я им должен.
— Как есть испортился народ, — сказал возчик. Тот самый, с репой, который в первый её день вёз в академию мешки и мнение, и мнение с тех пор не изменилось. — Раньше-то бедных не трогали. Взять с них было нечего, вот и не трогали, и все друг другу помогали. А теперь на тебе: с бедного полмешка. Это, я так скажу, не просто злые люди. Это уже с понятием злые.
— Ваши берут! — крикнули серым через черту, и кричали уже все разом, через головы, по-рыночному, будто весовщика поймали на гире: у кого пироги, у кого сало, у кого варежки, и у всех по половине. Брук стоял у своей черты с мелом за ухом и не мешал: кричали не на него.
Серые у арки не слышать этого не могли. Старший с листом подошёл к черте со своей стороны и сказал городу то, что мог сказать:
— Наши все здесь.
И на всякий случай пересчитал их взглядом, от ворот до костров, по одному. Все были здесь, до последнего, и старший поглядел на город с лицом человека, у которого только что взяли пошлину его же именем.
— А кто ж тогда? — спросила бабка с одной варежкой, и это был единственный вопрос по делу за всё утро.
Айра слушала и соображала, и соображалось быстро, потому что соображать тут было нечего. Стража не спрашивает, богатый ты или бедный: стража это видит. Спрашивают те, у кого принципы. На этом тракте принципы водились у одной артели, у Благородных, тех самых, что в ту ночь увели у Совета лошадей и ушли, не расписавшись. Богатых они, как обещали, обобрали первыми, богатые кончились, и дальше по их правилу шла очередь бедных. Бедные, поди, уже поднимались по дороге.
Она нашла Брука у арки.
— Капитан. Пошлите двоих к повороту. Поглядеть, кто там собирает.
— Дорога не моя.
— Поглядеть можно и на чужой.
Брук подумал столько, сколько думал всегда, и кивнул двоим. Двое пошли под аркой вниз, мимо ниши, и снег под ними скрипел на весь двор, а потом перестал: дорога взяла их в туман.
Тётка с корзиной между тем никуда не ушла. Два последних пирога она продала через черту третьему курсу Клинка, потому что суд судом, а пироги стынут, и, освободив руки, спросила у стражника Брука уже другое, как спрашивают дорогу:
— А который тут ректор?
— Которого приведут. Без плаща.
— Так это истопник ходит без плаща.
— Это ректор.
— А чего без плаща?
— Он всегда так, — сказал стражник, и тётка кивнула: в городе такое понимают.
К тому времени, как лорды вышли из крыла, весь город за чертой знал наверняка, что академией всю зиму управлял истопник и что Совет его за это и судит. Айра поправлять не стала. Поправлять город бесполезно, это она знала с рынка, а если по-честному, то город был не так уж и далёк от правды: всю зиму тут командовал тот, кто стоял при дровах.
