— Ты, значит, тут.
— Тут.
— Ну и я тут.
И всё: она пошла к крыльцу, куда ей показал вежливый, и узел несла сама. Айра смотрела ей вслед и считала. Один раз, потому что считать в этом дворе ей было положено раз в день, не чаще. Троих провела она, воротцами, ночью. Остальных приведёт город. А одиннадцатую привёз Совет, сам, в карете, и стража у черты сняла перед ней шапки: улика должна быть на досках, и Совет привёз её на доски, потому что без неё судить не станет. Одиннадцатую провела не она. Ну и ладно, и так сойдёт. Ей хватило и троих: в лицо она за эту ночь насмотрелась на всю жизнь вперёд.
Дейрус остановился рядом. Не близко: на длину руки, как возле того, что уже посчитал.
— Адептка Сол. Вы всё смотрите.
— Должность, господин куратор.
— Похвально. — Он снял перчатку с правой руки, не спеша, палец за пальцем, и кольцо на указательном стояло камнем к ладони, как стояло всегда. Он его не тронул. Просто снял перчатку, будто в доме, где топят. — Смотрите. Завтра будет на что.
— Когда завтра?
— После четвёртого часа. Декан Виерна, я слышал, настаивает на занятиях. Совет не возражает. Совет никогда не мешает учить.
Он пошёл к гостевому крылу, и серые у костров вставали, когда он проходил, и садились, когда прошёл. Айра осталась стоять. Двор темнел, костры разгорались, и стулья стояли на дубе под голым деревом, пустые, и на каждом был герб, и ни на одном никто не сидел.
Завтра. Он сказал это так, будто завтра принадлежит ему и он одолжит нам немного. Ладно. Одолжит. Завтра я скажу своё имя при всех этих стульях, и стулья это переживут. Я, наверное, тоже.
Ужин наверх не пропустили.
Марга поставила миску на поднос сама, как ставила всю зиму, и Айра понесла, как носила, и у двери приёмной первый вежливый сказал «не велено». Не ей: подносу. При Дейрусе не едят, это в лагере знали все, а вежливые знали лучше всех, потому что три недели ели, когда Дейруса не было, и не ели, когда был. Дейрус был: в гостевом крыле, за три коридора, спал или не спал, а миска у двери всё равно не проходила.
— Он ел в полдень, — прибавил вежливый, виновато, если такое слово к нему подходило. — Велено при кураторе не носить.
— Ясно.
Она унесла поднос вниз. Марга приняла его, посмотрела на нетронутую миску, на Айру и сказала одно:
— Ночью Дейрус спит. Неси ночью.
Ночью она и понесла.
Лампы в галерее к ночи, как всегда, линяли, оставались через одну, голубоватые, вполсилы. По этой галерее она ходила полгода к его двери с вязанкой, а теперь шла с миской, и разница была не в ноше. В конце галереи, спиной к стене, стоял стражник Брука. Он увидел её и сделал то, что делает хорошая стража, когда видит своих: отвернулся и стал смотреть в окно. За окном был двор с кострами, и смотреть там было на что.
Вежливые спали.
Оба, у двери, на полу, в плащах, спиной к косякам, друг напротив друга. Так спят люди, которым велено быть при ком-то и не велено, где. Первый спал с рукой на правом кармане. Айра видела днём, с лестницы, как он полез в этот карман один раз, и второй, и третий, а потом обошёл все свои карманы и застыл. Ключ от чужой двери потерян, и сказать об этом некому: вот что было у него на лице. Он никому и не сказал. Он положил руку на карман и уснул с ней. Вежливые, они такие: чего нет, о том не докладывают.
Она поставила миску на пол и достала ключ. Замок был простой, знакомый, таких она за жизнь открыла больше, чем дверей, и повернула его по-воровски, с пальцем на ригеле, чтобы не щёлкнул. Два оборота, тише, чем дышали вежливые. Дверь она открыла на ладонь. На ширину миски, не больше.
Из щели пахнуло теплом: лампой, деревом, кошкой. В приёмной горела всё та же лампа вполсилы, и в её свету Айра увидела стол, второй стул у окна, пустой, и Ивара. Он сидел на полу. У двери, с той стороны, спиной к стене, как сидела она когда-то в общей у Кривого, и когда дверь приоткрылась, он не встал. Он посмотрел на ладонь, которая держала дверь, и на миску, которую вторая ладонь просунула в щель.
— Марга, — шепнула она.
— Марга. — Он взял миску. — Ложка?
— В миске.
Дисциплина вышла в щель, пока они это говорили. Вытекла, как вода из-под двери, поглядела на спящих вежливых, выбрала первого, того, что с рукой на кармане, и легла ему на ноги. Разлеглась, как на своём. Вежливый во сне шевельнулся и не проснулся: на нём, видно, и раньше спали кошки, только он об этом не докладывал.
Айра закрыла дверь. Повернула ключ дважды, с пальцем на ригеле. Села на пол, спиной к двери, там, где сидел бы третий вежливый, если б Совету хватило вежливых.
Вот так. Своим ключом заперла. Он там, я тут, дверь между. Кто скажет, что я тут не по должности, пусть попробует сказать это Марге.
За дверью было слышно, как он ест. С полудня он не ел, но ел так, как ходил: не торопясь и не мешкая. Потом ложка легла в пустую миску, и голос сказал, негромко, у самой двери, так близко, что дерево между ними стало тоньше:
— Спасибо.
— Марге.
— Марге я скажу. Тебе тоже. — Пауза. — Слово на сегодня я не выбрал.
— Так не бывает.
— Сегодня бывает. — Он помолчал. — Дейрус доехал.
— Доехал. Привёз Тиллу. Одиннадцатую. Сам, в карете, серые перед ней шапки сняли. — Она подтянула колени. — Троих привёз Гурт, воротцами. Другие придут с городом, в толпе. Их нашёл Арден. Их никто не видел, ни в лагере, ни у ворот. Марга их вписала. Никандр их кормил, а не готовил: они не готовятся, они просто выйдут и скажут. Всё.
За дверью стало так тихо, что Айра услышала, как Дисциплина на ногах вежливого урчит, и как вежливый во сне сказал «положено», и как в конце галереи стражник Брука переступил с ноги на ногу.
— Я их не звал, — проговорил Ивар. — Восемь лет.
— Знаю. Я тоже их не звала. Я открыла воротца. Они сами.
— Ты понимаешь, что ты сделала.
— Понимаю. Я вывела твоих мёртвых на дуб при Совете. Завтра их увидят все, и Совет тоже, и когда суд кончится, Совет будет знать их в лицо. — Она сказала это, как цену: без стука и без звона. — Они это понимают. Мельничиха пришла с мукой. Она муку из дому взяла, потому что назад не собирается. Они решили сами. Уехать или остаться, тут это всегда решает тот, кого увозят. Ты сам так учил. У ворот, каждого.
Он не ответил, и она поняла, что он услышал. Кивнул, наверное: кивка через дверь не видно, но его кивки она полгода слышала через двор, а тут была всего лишь дверь.
— Завтра я скажу имя.
— Зачем?
— Чтобы тебя судили за живых, а не за меня. — Она повернула голову, щекой к дереву. Дерево было тёплое с той стороны. — Совет хочет судить тебя за меня. За чужой Знак, который ты знал с первого дня и пустил в свои стены. Это их лучший лист, у них всё на нём сходится. Если я назовусь сама, раньше, чем они меня назовут, листа нет. Разоблачать нечего, я разоблачилась. Останутся живые. За живых пусть и судят. Живые у нас лучше бумаг.
— Совет тебя уточнит.
— Меня уточнял Дейрус кольцом, при всех, дважды. Ничего не вышло: у меня кровь тихая, так не бывает. — Она пожала плечами, хотя никто этого не видел. — Кер за меня ручается до приговора. После приговора будем считать после приговора. Я так всю жизнь считала. Пока не подводило. Ну, почти.
За дверью что-то негромко стукнуло об пол: он, кажется, тоже привалился к косяку. Они сидели спиной к спине через дверь, и утро было завтра, и до него было ещё далеко.
— Кер спросит тебя при всех. Это её обряд: имя, дом. Что ты скажешь про дом?
— Правду. Ты не думал, что я умею?
— Я думал, что ты не захочешь. — Он помолчал. — В деле Ренна Сола был адрес. Не столица. Дом над водой, в Лиар-у-Реки. Я читал это дело дважды, осенью и зимой. Ты там жила.
Она ответила не сразу. Не потому, что надо было решать: она уже сказала «правду». Потому что за три года улицы и полтора года в этих стенах никто не спросил у неё этого так. Ивар спросил, как спрашивал про дрова: где и сколько. Как медяк положил.
