Рядом — стол. Железный, весь в рыжих разводах ржавчины. На столе кучка бумаг, разнокалиберные ручки, чашка с засохшими пятнами по краю, старый градусник в мутной воде. И тазик — эмалированный, с сеткой трещин по боку. На полу от стола пляшет тень, дрожит, будто живая, из-за качающейся лампы.
Окно зашторено. Ткань плотная, коричневая, с размытыми пятнами, будто на ней проступила карта давних протечек. Сквозь неё пробивается мутный дневной свет — серый, усталый, мёртвый.
Он сел. Медленно, осторожно, будто влезал в чужое тело. Спина отозвалась острой болью, грудь тянет, голова кружится, всё вокруг плывёт.
— Осторожно, чёрт, ну! — за спиной резанул голос, мужской, хриплый, с раздражением.
Он дёрнулся, слишком резко, едва не свалился обратно. Кашель вырвался наружу, глухой, рвущий грудную клетку.
— Не дёргайся. Ложись. Ещё уронишь себя — потом что с тобой делать? — голос глухой, но в нём больше усталости, чем злости.
Он повернулся. Перед ним стоял Алексей. Тот самый. Сейчас без куртки — только растянутый серый свитер, рукава закатаны, волосы в беспорядке, будто всю ночь провёл без сна. В руке кружка — с неё поднимается пар, тёплый, едва различимый на фоне холодного света.
— Где это? — спросил он снова, теперь уже не надеясь услышать что-то другое.
— Я ж тебе говорил. Больничка. Санчасть бывшая. Десятая зона, — Алексей кивнул в сторону окна.
— Что за зона?
— Военный городок, закрытый. Сейчас тут почти никого. Я да вахтёр на въезде, — ответил Алексей. Говорил спокойно, будто объяснял это не впервые.
— А ты кто? Санитар? — Демьян смотрел на его руки, пытаясь найти хоть какой-то признак медработника.
Алексей хмыкнул, коротко, с усмешкой:
— Санитар? Ну ты даёшь. Я здесь охраной числился. Давно. Сейчас просто остался. Потому что некуда больше.
— Это точно шестьдесят пятый? — голос у Демьяна стал тоньше, почти срывался.
Алексей поставил кружку на стол. Не отвечал сразу. Посмотрел прямо, не моргая.
— Ты сам как думаешь?
— Не может быть. Это… Это невозможно, — Демьян говорил тихо, но с каждым словом чувствовал, как по спине пробегает холод.
— А лампа качается — это возможно? Бумажки вместо планшетов — возможно? Или то, что у тебя на жопе бинты из марли, а не самозаживающий гель?
Он не знал, что ответить. Пальцы сжались на простыне.
— Я… я не знаю. Может… может, это эксперимент?
— У кого? — Алексей не отпускал взгляд.
— У нас. У центра. Или военные.
— Военные тебя в яму с голыми руками вытаскивать бы не стали, — спокойно сказал Алексей.
— Я должен позвонить. Мне нужен выход в сеть. Любая связь.
— Вот телефон, — Алексей махнул в угол. Там стоял чёрный дисковый аппарат, пыльный, с выцветшим номерным кругом. — Только он не подключён. И вообще — это муляж, для мебели. А если серьёзно, связи тут нет. Радио, если поймаешь, будет "Маяк" да "Радио Москва". Всё.
— У меня был рюкзак, — упрямо повторил Демьян.
— Там тряпки и кусок железа. Я принесу его тебе. Потом, — ответил Алексей, отвернувшись к окну.
— Потом когда? — Демьян попытался поднять голову, снова почувствовал, как всё поплыло.
— Когда ты не будешь валиться при повороте головы, например. — Алексей говорил спокойно, но за этим слышалось, что он уже не раз сталкивался с чем‑то похожим.
Демьян спрятал лицо в ладонях. Плечи ходили ходуном, дыхание сбивалось, как будто всё напряжение последних часов спрессовалось в один момент. Он молчал, не зная, что сказать, а Алексей подошёл ближе, тяжело опёрся рукой о спинку кровати — металл жалобно скрипнул.
— Слушай. Я понимаю, тебе хреново, — голос стал мягче, без привычной резкости. — Но если ты и правда оттуда, из другого времени, надо это принять. Потому что ты уже тут. Не там.
— Почему ты мне веришь? — выдавил Демьян, не поднимая головы.
— А у меня выбора, кажется, нет, — Алексей пожал плечами. — Либо ты сумасшедший, либо ты реально из будущего. Только вот сумасшедшие не оперируют словами вроде «темпоральный секвенсор».
— И что теперь? — спросил Демьян, голос сел.
— Тебя надо прятать. Или... не знаю, объяснять как‑то, — Алексей посмотрел в сторону окна, будто искал поддержки.
— Кому объяснять? — спросил он, не надеясь услышать ответ.
— Вот это уже сложнее, — хмыкнул Алексей. — Здесь начальство. Военные. Если узнают, что в подвале валяется кто‑то с обгоревшим планшетом и зубами, запломбированными лазером — никто не станет разбираться. Только один вопрос зададут: шпион?
— Я не шпион, — резко, почти зло.
— Это им скажи, — Алексей вздохнул.
— Я учёный. У меня степень. Я...
— Да хоть три степени, — перебил Алексей. — Тут это ничего не значит. Другая реальность, другая логика. Бумагу покажешь без печати — выбросят. Скажешь что‑то о будущем — отправят в психушку или на Лубянку. Ты вообще не понимаешь, куда попал.
Демьян сжал кулаки, но промолчал. Чувство беспомощности накатывало, словно волна.
— Ты ж хотел рюкзак, — Алексей шагнул к двери. — Сейчас принесу. Только учти: если там что‑то осталось, не трогай при мне. Мне всё это... — он запнулся.
— Ты боишься? — Демьян попытался поймать его взгляд.
— Я не дурак, — Алексей коротко хмыкнул, не оборачиваясь.
Он вышел, дверь заскрипела — длинно, визгливо, будто кто-то царапал железом по стеклу, потом захлопнулась, оставив за собой глухой хлопок.
Демьян остался один.
Он уставился в потолок. Лампа продолжала качаться на длинном проводе, роняя на стены дрожащие пятна света.
«Если это шестьдесят пятый, то... как такое вообще возможно?».
Пальцы вцепились в простыню — ткань шершавая, как старая верёвка.
«Если это шестьдесят пятый — значит, всё. Нет дороги назад. Никого рядом. Ничего не осталось. Я здесь один».
Он медленно опустился на подушку, зарываясь лицом в чужой, пропахший лекарствами и пылью наволочке. В нос бил запах хлорки, голова гудела, будто в ней застрял старый трансформатор. За дверью слышались шаги — то ближе, то дальше, иногда замирали, чтобы снова зашаркать по бетонному полу. Скрип — не то тележка, не то старая дверь в другом конце коридора. Всё стихало, только лампа над головой моталась из стороны в сторону, вычерчивая на потолке мутные круги, как метроном, медленно отмеряющий чужое время.
Он не мог заснуть. Лежал, глядя в потолок, чувствуя, как каждая секунда растягивается. Сквозняк, едва уловимый, поддувал от двери, заставляя его вздрагивать. Шаги за стеной — кто-то передвигал тележку, что-то искал или просто ждал. Потом — затишье. Скрип снова.
Дверь открылась резко, на этот раз металлическим щелчком. Из коридора хлынул поток тусклого, грязного света, растёкся по полу, коснулся края кровати, задел лицо. Он зажмурился, прикрыл глаза рукой.
В комнату вошёл кто-то ещё. Движения быстрые, без суеты. Дверь захлопнулась — и снова комната погрузилась в полумрак.
Он открыл глаза.
Перед ним стояла женщина в выцветшем халате. Возраст определить сложно: лет тридцать, может сорок. Лицо усталое, кожа сероватая, под глазами глубокие тени, волосы стянуты под сетку. В одной руке папка и градусник, в другой — металлический лоток. По комнате разливался запах дешёвого мыла, хлорки и чего-то кислого, словно свежий замес дрожжевого теста.
— Что?.. Что вы сказали? — голос хрипел, пока он пытался разглядеть её глаза.
— Доктор Ларин. Вы двое суток были без сознания. После инцидента, — женщина подошла ближе, ни разу не взглянув ему прямо в лицо, наклонилась, сунула градусник ему под мышку. — Температуру сейчас посмотрим.
— Какой… какой инцидент? — спросил он, слова спотыкались.
— Вам лучше не напрягаться, — спокойно произнесла она, поправляя простыню на его груди. — Голову держите ровно.
— Подождите, — он поднял руку, вцепился в край койки, — вы меня с кем-то путаете?
На миг её взгляд задержался на его лице. Светлые глаза, сухие, будто выжженные. В них ни удивления, ни тревоги.
