— Я не могу встать, — сказал он, почти со злостью, но и в голосе безысходность.
— Не удивлён. Ты валялся без сознания почти сутки.
— Какого… сутки?! — хрип оборвался на полуслове, он попытался понять, где день, где ночь, но только тьма гудела в висках.
— Может, и больше. Тут часы не в моде. Да и света почти нет. Мы на генераторе. Экономим, — слова короткие, отчеканенные, как будто объясняют прописные истины.
— Как ты меня нашёл?
— Это долгая история. Думал, ты мёртв. Но ты дышал. Громко, кстати. Это и спасло. Остальные молчали.
— Кто — «остальные»?! — голос стал резче, в нём появилось напряжение, как будто оно заразило даже стены.
Вместо ответа — тишина. Пауза, в которой слышно только, как что‑то шуршит за дверью. Потом — шаги. Медленные, тяжёлые, каждый будто впечатывался в пол. Кто‑то подошёл ближе, и жёлтая полоска света расширилась. Теперь видна была часть стены: серая, вся в трещинах, местами облезшая, как промокший картон. Бетон. По нему тянулась ржавая труба, на которой висели засохшие потёки. Внизу под ней стояло жестяное ведро — капли падали с ровными интервалами, металлическим звоном разрезая тишину.
Лицо появилось в щели резко, будто наблюдатель всё это время стоял рядом и только теперь решил показаться. Лицо грубое, с тёмной щетиной, с морщинами, впившимися в лоб и в уголки глаз. Мужчина лет сорока, широкий в плечах. На нём была форма — не медицинская. Куртка старого фасона, погоны, потёртые швы. По виду — милицейская, но такая, что её можно встретить разве что на старых фотографиях или в музеях. Советская.
— Подожди, — сказал он. — Ты серьёзно не понимаешь, где ты?
— Я сказал — я не… — попытался возразить Демьян.
— Год какой? — перебил мужчина, жёстко и резко. — Ну?
Демьян сглотнул.
— Две тысячи… двадцать пятый.
Мужчина коротко фыркнул — нервно, будто от этого смеха у него самого свело горло. Ни тени радости.
— Поздравляю, товарищ академик. У тебя шок. Полный. Здесь — тысяча девятьсот шестьдесят пятый. Точка.
— Что? — воздух перескочил в груди, будто ему не дали вдохнуть до конца.
— Тише, — мужчина приложил руку к косяку, заслонив часть света. — Не кричи. Тут слышимость хорошая. Стены толстые, но звук гуляет. Особенно от таких, как ты. У тебя голос прямо как у громкоговорителя.
Демьян вцепился пальцами в края металлической койки. Холодный металл впился в ладони, но он почти не чувствовал боли.
— Ты… говоришь неправду.
— Может, и говорю, — мужчина пожал плечами. — Но форму вот эту придумал точно не я. И не я тебя из‑под плит вытаскивал.
Он застыл.
— Ты серьёзно веришь, что я… переместился? — голос дрожал, как будто он сам не слышал себя со стороны.
— Я не «верю». Я вижу. Ты не отсюда. Это уже ясно, — ответил мужчина без намёка на сомнение, смотрел прямо, не моргая, будто знал больше, чем говорил.
— Почему ты так уверен? — Демьян сглотнул, пытаясь не поддаваться панике.
— Потому что ты — с другой стороны. Совсем. Даже не иностранец. Ты с другого времени, — мужчина говорил медленно, будто отсекая лишнее. — У тебя зубы — все с пломбами. Современными, не такими, как тут. Кожа — чистая, без прививочных рубцов, туберкулиновой метки нет. Одежда… Синтетика. Тут такой не купишь, не найдёшь даже на складе. Ни один из местных так не одет.
— Может, я спец…
— Спец — из будущего? — перебил тот, голос стал чуть грубее, с насмешкой.
— …эксперимент? — почти прошептал Демьян.
— Здесь нет никаких экспериментов. Здесь — заброшенная больница, — мужчина провёл рукой по стене, показал на трубу, на облупившуюся штукатурку. — Полуразваленная. Я тут живу. Ну, как — ночую иногда. Времени сейчас — 1965. Место — СССР, Ленинградская область.
Он попытался рассмеяться, выдавить хоть что-то, но в горле пересохло так, что даже дышать стало больно.
— Это невозможно, — слова давались с трудом, будто внутри что‑то сжималось с каждым звуком.
— Не мне тебе объяснять, — голос у мужчины стал глуже, сдержанней. — Ты же вирусолог, правильно?
— Откуда ты… — начал Демьян, чувствуя, как по коже пробегает холодок.
— Бейдж, — коротко бросил тот. — Уже говорил. И ещё — у тебя в рюкзаке планшет был. Обгоревший, правда, но экран мигал. Один раз. Потом совсем сдох. Я его не трогал, просто глянул.
— Я должен… мне нужно… — начал он, но мысль тут же оборвалась, словно кто‑то выдернул из головы провод. Он попытался приподняться, но грудь пронзила такая боль, что он застонал и обмяк на койке. Рёбра отзывались тупо, не давая вдохнуть нормально.
— Не рыпайся, — спокойно сказал мужчина. — Лёгкое могло зацепить. Или перелом где‑то.
— Мне нужен свет. И вода. И документы. Где мой рюкзак? — голос стал требовательнее, хрипел от жажды и злости.
— Сохранился, — ответил мужчина. — Я не вор, не бойся. Принесу, когда убедишь меня, что ты не псих.
— А ты уверен, что ты не псих? Может, всё наоборот? — Демьян выдавил усмешку, хотя сил почти не было.
Мужчина прищурился, по‑новому глядя сквозь щель. Помолчал, задумался, потом медленно наклонился ближе к двери, будто собирался сказать что‑то совсем другое.
— Ты сказал «секвенсор». Это что вообще? — голос у двери стал недоверчивым, но уже без злости, скорее с осторожностью.
— Устройство. Темпоральное. Оно работает с вирусами и временными слоями. Теория сложная — переход через квантовый разрыв, — Демьян говорил медленно, ловя себя на том, что объясняет на автомате, будто всё ещё читает лекцию студентам.
— Ну вот, хватит, — резко перебил мужчина. — Мне уже ясно, ты точно оттуда. Потому что половину этих слов я не понял, а значит — не псих. У нас тут психи куда проще изъясняются.
— Мне нужно выбраться отсюда. Срочно. Мне нужно… — начал было Демьян, но голос снова осёкся, в голове стучало от жажды и тревоги.
— А мне, — усмехнулся Алексей, — нужны сигареты, горячая вода и гражданство Канады. Но пока что — мы оба сидим в этом подвале.
Демьян замолчал. Остался только его дыхание: частое, сбивчивое, каждый вдох будто вырывался через песок.
— Как тебя зовут? — хрипло спросил он.
— Алексей. Просто Алексей. А ты — Ларин, — сказал мужчина, чуть склоняя голову, словно отмечая это для себя.
— И что теперь? — голос дрожал.
— Теперь — лежи. Отдыхай, — голос стал неожиданно мягче. — Я вернусь через час. Принесу воды. Если не будешь шуметь — покажу тебе улицу.
— Что на улице? — спросил Демьян, с трудом сдерживая себя.
— Всё остальное. Добро пожаловать в шестьдесят пятый, вирусолог. Тут даже аспирина не всегда хватает.
За дверью послышались шаги.
Щель хлопнула, как капкан. Свет исчез, будто кто-то опрокинул ведро с краской — и в комнату вновь потекла плотная тьма, сгустившаяся у самых ресниц. Остался только шум собственного дыхания, слишком громкий в этой тесной коробке, и чувство одиночества, которое теперь смешивалось с чем-то новым: чужое имя крутилось в голове, как заноза, и чужая дата. Алексей. 1965. Всё реальнее, всё гуще.
И с этим пришла тяжёлая, душная мысль: «А вдруг это правда?».
Он лежал, не двигаясь, в ожидании чего-то — света, голоса, боли — но всё смешивалось, как муть в воде. Время превратилось в липкую кашу: минуты или час, он не знал. Серые пятна прыгали перед глазами, мысли сбивались, и вдруг — вспышка. Свет резанул по глазам, как раскалённый нож. Он вскинул руку к лицу, зажмурился, пальцы вцепились в простыню так сильно, что ногти впились в ткань. Запах хлорки стал резче, жёстче, будто растворили его в кипятке и вылили на пол.
Он открыл глаза, сначала осторожно, будто боясь увидеть то, что прячется за этим светом.
Лампа под потолком — жёлтая, в мутном стекле, висит на длинном чёрном проводе, качается от слабого сквозняка. Свет вырезает из темноты стены: облезлые, в потёках, краска отслаивается слоями, зелёный поверх серого и рыжего, в трещинах, местами вздутая. Всё это плывёт, как будто на дне аквариума.
Он попробовал двинуться. Простынь под ладонью — грубая, будто наждак. Матрас под спиной — жёсткий, старый, с торчащими пружинами, которые давят в бока. Повернул голову, медленно, с усилием, чувствуя каждый позвонок.
