Михаил едва заметно усмехнулся, склонил голову, губы дёрнулись:
— Ну, видимо, она поняла, что ты не хотел говорить.
— Ты псих, — выдохнул Демьян, даже не глядя на него.
— Ты скучный, — прозвучало в ответ, как плевок, лениво, почти весело.
— Ты нас всех угробишь.
— Возможно, — Михаил пожал плечами, — но зато я буду первым, кто это увидел.
Пол снова дрогнул, теперь уже ощутимо, лампы над головой ослепили вспышкой такой силы, что один из ассистентов закрыл голову руками, упал на колени, пытаясь спрятаться от света.
На экране вирусная модель вывернулась наружу — линии расползались, как будто нечто невидимое вырывалось из-под стекла, искало выход, искало слабое место.
В этот момент Демьян понял — на уровне, где нет логики, только примитивная, ледяная интуиция:
Он остался здесь один.
Ассистенты по-прежнему были в зале, но лица их — если это вообще были лица — начинали расплываться в воздухе, как мутные отражения под водой. Один вроде бы побежал к двери — но не двигался, словно застрял в вязком пространстве. Другой раскрыл рот для крика — а звук сорвался раньше, чем губы успели двинуться, и вместо крика осталась только пауза, изломанная, неестественная. Кто-то упал на колени, кто-то дёрнулся в сторону выхода, но все движения были разорваны, как кадры смазанной пленки: свет опережал звук, всё происходило с провалами и сбоями, время не слушалось привычных законов.
— Кто… кто-нибудь, слышит?! — Демьян попытался перекричать вой, но шум теперь будто исходил от самих стен, наполняя пространство вибрацией, которой нельзя было ни осознать, ни остановить. — Вы… вы… Блок А! Ответьте! Срочно!
Ответа не последовало. Только эхо, искажённое, длинное, растянутое, будто кто-то пытался повторить его голос, но не совсем понимал, как это делается. В каждом звуке слышалась пустота, и эта пустота вдруг стала страшнее любого крика.
Он резко повернулся к Михаилу. Тот стоял всё там же, но теперь казалось — ближе, и выше, тень от шлема легла на лицо, вытянула черты.
— Это ты, — голос у Демьяна сорвался. — Это… ты сделал это.
— Я? — Михаил усмехнулся, и в голосе слышалось странное эхо, будто говорил не один человек, а сразу несколько, наложенных друг на друга. — Да ты сам всё сделал. Я только… позволил.
— Ты… ты не понимаешь, что натворил! — Демьян отступил, почти нащупывая панель сзади. — Сетка не держит! Всё плывёт, у нас… у нас сдвиг какой-то!
— А ты думал, — Михаил шагнул ближе, тень скользнула по полу, — что машина покажет тебе график? Чёткий, спокойный, прогнозируемый? Это время, Ларин. Оно не линейно. Никогда не было.
— Мы не готовили машину к этому! — Демьян отчаянно искал опору в панике. — Секвенсор должен был быть изолирован! Без доступа к ядру, без прямого сигнала, без…
Он осёкся. Экран рядом с ним дрогнул, и вдруг показал улицу. Старую. Словно затерянную в семидесятых — люди идут медленно, лица их размыты, одеты в пальто, некоторые держатся за сумки, но выражения лиц не видно. Затем вспышка, картинка сменяется: госпиталь, белые стены, кто-то сжимает ампулу между пальцами. Всего секунда — и всё исчезает, словно кто-то выдернул плёнку из проектора, оставив только остаточный свет.
— Это из архива? — голос у Демьяна дрожал, он не мог отвести глаз от экрана. — Михаил, скажи, это архивные кадры, да?
— Нет, — ответил Михаил, ни на секунду не колеблясь.
— Что значит "нет"?!
— Это не архив. Это прямой поток.
— Ты хочешь сказать...
— Я хочу сказать, что мы в центре. Всё остальное — за стенками камеры. Наслаждайся. Ты первый в мире, кто видит это.
— Я не хочу это видеть!
— Поздно.
В этот момент стекло рядом с секвенсором начало трескаться — медленно, со странной вязкостью, как будто время само тормозило этот процесс. Треск пошёл с задержкой, звук догонял изображение, резонируя в груди. По полу, как по глади воды, вдруг пошла волна — тонкая, размытая, волоча за собой отблеск света и расплываясь по белому покрытию.
Ассистент №1, который стоял у барокамеры, внезапно рухнул, будто подрезанный невидимой нитью. Его тело застыло в странной позе — лицо вытянуто в крике, но звук так и не вырвался, а потом черты стали таять, растворяться, исчезая в общем мареве, словно от него осталась только память о движении.
— Боже… Боже… — Демьян вжал спину в стену, пальцы цеплялись за край панели. — Убери это. Откати! Мы можем всё откатить, слышишь?!
— Неа, — Михаил даже не взглянул на него. — Она уже вне контроля. Она адаптировалась.
— Кто «она»?! — Демьян почти кричал, ощущая, как подступает паника.
— Система. Вирус. Секвенсор. Всё вместе. Время, Дёма. Время теперь с нами. И против нас.
Демьян бросился к панели. Пальцы дрожали, каждое движение давалось с трудом — но сенсор не реагировал, инструменты на экране плавали, будто их затянуло в вязкое марево, все линии расползались. Он с силой ударил по стеклу кулаком.
— Командный протокол! Где он?! Ты его стёр?!
— Я его отдал.
— Кому?!
— Системе.
— Ты… ты с ума сошёл. Полностью.
— Ну, теперь уж точно, — Михаил улыбнулся, и в улыбке была жуткая спокойная обречённость. — Но, знаешь… Это, наверное, был единственный честный выбор в моей жизни.
Экран над секвенсором вдруг вспыхнул, резанул белым светом. Пошли лица — быстро, одно за другим, незнакомые, с чужих эпох: кто-то в старинном мундире, кто-то в лабораторном халате, девочка с книгой в руках, мужчина в чёрно-белой форме, искажённой, будто на размытой фотографии. Эпохи сменялись, лица растворялись друг в друге, времени больше не существовало как границы.
— Они… они все настоящие? — голос был сдавлен, у самого уха, будто звук запутался в шлеме.
— Не знаю, — Михаил стоял в той же позе, как статуя. — Может, да. Может, уже нет.
— Это сдвиг… полный сдвиг, — Демьян не узнавал свой голос. Всё, что происходило вокруг, казалось неправильным, зыбким, как на грани сна и бреда.
— Ты просил прорыв, — отозвался Михаил. — Вот он. Насколько тебе хватит — не знаю. Но ты в нём, Демьян.
— Я просил модель. Я просил понять мутации. Я не…
— Ты просил ответ, — перебил Михаил. — А ответ — не всегда то, что ты хочешь.
Панели погасли. Пространство стало белым, ослепительно пустым. Лаборатория будто вывернулась наизнанку, исчезли все детали, все тени, остался только воздух, сжавшийся до предела.
И тогда время остановилось.
Не сразу. Сначала исчезло дыхание — будто кто-то нажал паузу на пульте, и воздух замёрз. Потом исчез звук: сирена вытянулась в одну длинную, тонкую линию и погасла. Свет мигнул — и всё залилось абсолютно белым, без бликов, без теней, без деталей. Панелей больше не было, линии стен расползлись, пространство исчезло как понятие.
— Где… ты это видишь?! — голос дрожал, срывался на шёпот, будто пробивался через слой воды. — Михаил, что происходит?!
— Всё. Всё происходит. Всё сразу.
— Это не ответ! — Демьян рванулся вперёд, но пол исчез. — Это не… Это не должно так быть! Это не модель! Это…
— Это уже не модель, — спокойно откликнулся Михаил, размытый, сливался с белым. — Это поле. Поток. Живой. Мы пробили её, границу. Всё пошло наружу. И внутрь тоже.
— Ты… ты хотел это с самого начала.
— Да. Хотел.
— Почему?! Объясни мне, почему?!
— Потому что нам лгали. Всегда. Потому что они хотели смоделировать, но не проверить. А теперь у нас есть шанс.
— Шанс что?! Погибнуть тут нахрен вместе с тобой?!
— Понять. Понять, откуда это всё. Как это работает. Почему вирус знает, что будет дальше. Почему мутации идут не линейно. Почему он… опережает.
— Ничего он не знает! Это статистика! Это иллюзия предсказуемости! А ты что сделал? Ты открыл машину! Без протокола, без фильтра! Отключил защиту!
— Она не нужна. Она тормоз. Мы бы так и остались в пределах диаграммы. А теперь мы вышли за неё.
— Мы умерли, идиот! Мы не вышли — мы провалились! Ты… ты…
Он осёкся. Воздух стал густым, почти липким, движения — замедленными. Внутри визора скопилась влага. Кругом только белый — не свет, не туман, а просто наполнение, лишённое цвета и формы.
